Жуков. Время наступать (СИ). Страница 22

— Любопытно, — проговорил я. — Что на этот раз затеял бывший любимчик фюрера?

— Источник передал, что Скорцени ищет пути переброски своего человека в Москву. Причем, не по гестаповским каналам, а через Имперское министерство путей сообщения, вплоть до линии фронта.

— Источник надежный?

Начальник моего особого оперативного отдела кивнул:

— Да, это агент Брайтенбах. Работает на нас с тридцатых годов. Ни разу не подводил.

Я чуть было не присвистнул, еле удержался. Еще бы! Ведь Брайтенбах — это Вилли Леман — легенда советской разведки, один из прототипов Штирлица. Человек в Гестапо, который передавал нам информацию еще с довоенных лет. Если он подключился, значит, дело серьезное.

— Что вы предлагаете?

Грибник отодвинул опустевшую миску, наклонился ко мне и доложил:

— Варианта два. Первый — перехватить агента во время перехода линии фронта. Второй — дать ему добраться до цели и взять с поличным. Вот только второй вариант слишком опасен. Ведь мы не знаем, в чем состоит его задание.

— Цель, надо полагать, я, — сказал я спокойно. — Или моя семья.

— Скорее всего, вы. Скорцени — человек самолюбивый. Ему нужно реабилитироваться в глазах фюрера. Убийство командующего Западным фронтом — это весомо.

— Еще весомее, снова попытаться меня завербовать, шантажируя жизнью жены и дочерей.

— Да, Георгий Константинович.

Я махнул рукой красноармейцу, что дежурил на почтительном удалении, чтобы подавал второе и третье. И пока он расставлял перед нами миски с отварной молодой картошечкой, с маслом, посыпанной зеленым лучком и кружки с компотом, мы с Грибником молчали.

— Значит, так, товарищ майор госбезопасности, — проговорил я, разминая ложкой картошку. Усилить охрану моей семьи в Москве. Без лишней суеты, но так, чтобы каждый шаг Александры Диевны и дочек был под контролем. Возможно, что у агента будет подстраховка, о которой Брайтенбаху не известно. Самого агента не мешало бы взять именно при переходе, через линию фронта. Разумеется, живым. Он должен работать на нас.

— Я тоже так думаю, Георгий Константинович, — сказал майор государственной безопасности. — Поэтому, перед тем как отправиться сюда, заехал в Москву и договорился с товарищем Берией о принятии соответствующих мер.

— Благодарю, товарищ Грибник.

Он кивнул и продолжил:

— По поручению наркомвнудела и по согласованию с начальником внешней разведки, я прибыл сюда не только для того, чтобы проинформировать вас, но и для перехвата агента Скорцени с целью последующей вербовки. Для этого я вызвал свою киевскую группу. Они прибудут транспортным самолетом завтра.

— Отлично! — одобрил я. — А я распоряжусь, чтобы вас устроили.

— Спасибо, товарищ командующий! — откликнулся майор госбезопасности. — Мне бы отдельный блиндаж, отдельную линию связи и так далее.

— Доедайте молодую белорусскую картошечку, а я пока распоряжусь, — сказал я.

— Есть, доедать молодую белорусскую картошечку!

Я допил компот, поднялся и направился во временный штаб. Там отдал необходимые распоряжения. Мне остро захотелось позвонить в Москву, Шуре, но использовать единственную ниточку, которая связывала нас со столицей в личных целях я не имел права.

Тем более, что не стоило лишний раз тревожить своих женщин. Им и так сейчас достанет хлопот. Сейчас важнее сосредоточиться на своих непосредственных обязанностях, остальное предоставив делать Грибнику и его бойцам.

— Ну что ж, Скорцени, — пробормотал я про себя. — Давай, попробуй. Посмотрим, кто кого.

Телефон заквакал резко, требовательно. Я взял трубку, протянутую мне адъютантом:

— Жуков слушает.

— Георгий Константинович, — голос Маландина, который, пока я обедал, отбыл на передовой КП звучал взволнованно. — Разведка докладывает, что немцы подтягивают резервы к стыку 13-й армии и 19-го мехкорпуса. Похоже, готовятся к новому удару.

Я посмотрел на карту. Гёпнер, видать, не успокоился. Или это Клейст решил поддержать его с другого фланга. В любом случае, враги зашевелились. Не исключено, что это косвенно связано с переходом линии фронта новым агентом Скорцени.

— Передайте Филатову и Фекленко, Герман Капитонович, чтобы усилили наблюдение и разведку. Артиллерию держать в полной боевой готовности. Голубеву, Кузнецову, Коробкову, Жадову и Лукину прикажите, чтобы держали ухо востро. Фрицы могут ударить в любом месте. Кстати, как там ополчение и сибиряки?

— Не успел доложить, Георгий Константинович, — виновато произнес начштаба. — По решению Ставки, генералу-майору Пронину передано командование над 2-й, 3-й и 4-й дивизиями Московского ополчения. Сибирская 133-я стрелковая дивизия, под командованием генерала-майора Швецова завершила развертывание.

— Хорошо, товарищ Маландин! — сказал я. — Через час оперативное совещание.

Берлин, Силезский вокзал. 6 августа 1941 года.

Вильгем Вебер приехал на вокзал всего за несколько минут до отправления поезда. Над столицей Третьего Рейха занимался серый, промозглый рассвет. Моросил дождь. Перрон был залит тусклым светом редких фонарей. Пахло паровозной гарью, мазутом и сыростью.

На перроне толклись обычные пассажиры военного времени. Отбывающие на восточный фронт офицеры. Прибывшие в отпуск по ранению солдаты, которых радостно встречали жены и матери. Чиновники, отвечающие за порядок в оккупационных зонах.

У Вильгельма Вебера был служебный проездной билет в вагон второго класса. Одет «инженер-путеец» был в добротный, но неброский плащ, на голове покоилась фуражка. В руке отъезжающий держал чемодан из свиной кожи.

В сопроводительных документах было написано, что герр Вебер инженер-путеец, направляется в действующую армию для восстановления железнодорожных путей. В кармане лежало командировочное предписание, завизированное в транспортном отделе Гестапо.

На груди поблескивал значок члена НСДАП, который был единственным подлинным предметом в его экипировке. Правда, выдан он был на имя Владимира Сергеевича Воронцова, русского эмигранта.

Отец Воронцова, полковник лейб-гвардии Семеновского полка, был расстрелян большевиками в 1919-м под Орлом. Сам Владимир Сергеевич, на тот момент бывший студент Казанского университета, вместе с матерью сумел перебраться в Константинополь.

Оттуда они переехали сначала в Париж, а затем в Берлин. Здесь он поступил в инженерное училище, где его и завербовали. Сначала просто в качестве переводчика, потом — как агента имеющего выход на русские эмигрантские круги.

Воронцов-Вебер посмотрел на часы. До отправления осталось около трех минут. На перроне появилась фигура человека, которого он ждал. Невысокий, неприметный, в плаще и с мокрым сложенным зонтом в левой руке. Остановившись, он попросил у «путейца» закурить.

— Все чисто, — сказал он, поднося свою сигарету к огоньку на кончике сигареты Вебера. — В Варшаве пересадка, под Минском получите проводника. Удачи.

Благодарно кивнув, человек с зонтом удалился, не оглядываясь. Воронцов тоже не стал провожать его взглядом, а выбросив окурок в урну, вошел в вагон. Нашел свое купе, поздоровался с попутчиками, снял и повесил плащ и фуражку, засунул чемодан под полку.

В купе кроме него были еще трое. Пожилой господин, по виду коммерсант, читающий газету. Молоденькая женщина, одетая как медицинская сестра. Хмурый фельдфебель с нашивками за ранение, похоже, возвращающийся на фронт.

— Далеко едете, господин инженер? — спрасил его коммерсант, отрываясь от газеты.

— В Генерал-губернаторство, — ответил «инженер-путеец» по-немецки с берлинским выговором.

— А-а, — кивнул коммерсант понимающе. — Вам, железнодорожникам там много работы. Мой племянник тоже там служит.

Воронцов вежливо кивнул, но дальнейшего разговора не поддержал. Поезд тронулся и он уткнулся в окно, где проплывали берлинские окраины, сменяющиеся пригородами, полями, лесами. Обгоняя состав, на восток тянулись воинские эшелоны.

«Инженер-путеец» думал о том, что через несколько дней окажется на той стороне. В стране, где родился, где расстреляли его отца. Где живет народ, который изгнал своих лучших сынов и дочерей в угоду коммунистической химере.