Жуков. Время наступать (СИ). Страница 12

Через двадцать минут пришел новый доклад, из которого стало ясно, что прорыв захлебнулся. Русские подтянули резервы на грузовиках, ударили с флангов, остановили продвижение. Фитингоф потерял еще двенадцать танков.

— Черт бы их побрал, — выругался фон Клейст, в сердцах швырнув бинокль на сиденье. — Откуда у них резервы? Где они берут людей?

— По данным разведки, — осторожно начал начальник штаба, — русские перебросили сюда свежие дивизии из-под Москвы. Ополчение. Рабочие, студенты, старики.

— Старики? — командующий 1-й танковой армией горько усмехнулся. — Эти старики уже третью атаку отбивают. Им бы дома сидеть, внуков нянчить, а они…

Он не договорил. В штабном автобусе затрещал телефон. Фон Клейст даже не повернулся в его сторону. Он знал, что последует еще один доклад, об еще одной атаке, отбитой русскими. Это какая-то адская карусель.

К полудню стало ясно, что прорвать оборону с ходу не удастся. Русские окопались основательно, их артиллерия била метко, мины были везде, а ополченцы, эти проклятые старики и студенты, дрались с таким ожесточением, будто за их спинами была не какая-то там река, а сама Москва.

Командующий 1-й танковой армией вермахта вызвал по радио командующего 4-й танковой группой Эриха Курта Рихарда Гёпнера. Судя по тону, герой Французской кампании был мрачнее тучи.

— У меня то же самое, — сказал он, когда фон Клейст спросил об обстановке. — Русские зарылись в землю, как кроты. Я потерял уже пятьдесят танков, а продвинулся на два километра. Жуков, видимо, лично руководит обороной.

— Жуков? — переспросил командующий 1-й танковой армией. — Он там, на передовой?

— Мои летчики видели его наблюдательный пункт на стыке 13-й армии и мехкорпуса. Он находится под огнем, но не уходит.

Фон Клейст покачал головой. Генерал, который сам лезет под пули. Этому учили в их академиях? Это планируют в их штабах? Нет. Их учили командовать издалека, из теплых кабинетов, с чистыми картами. А этот Жуков стоял там, в окопах, вместе со своими солдатами.

— Что будем делать, Эвальд? — спросил командующий 4-й танковой группой.

— Что делать… — проворчал фон Клейст. — Ждать, пока пехота подтянет тяжелую артиллерию и саперов. Без этого мы не прорвем оборону. А пока… пусть летчики работают. Может, разбомбят их позиции.

— У них сильная ПВО. И истребители. Мы уже потеряли двенадцать самолетов.

Командующий 1-й танковой армией промолчал. Ему нечего было сказать. Тем более, что от слов не было никакого толку. Чтобы победить русских, требовались не слова, а — решения. Действия, а не рассуждения о слабости противника.

К вечеру 1-я танковая армия потеряла восемьдесят семь танков, продвинувшись в глубину русской обороны на четыре километра. Четыре километра — и сотни убитых. А впереди еще две линии траншей, минные поля и ощущение, что этот дьявол Жуков не исчерпал своих сил.

Фон Клейст торчал в штабном автобусе, как пришитый, ломая голову в поисках того самого волшебного решения. Где-то там, за Березиной, затаился человек, который переиграл Гудериана. И теперь, кажется, собирался переиграть его, фон Клейста.

— Господин генерал-полковник, — осторожно начал Цейтцлер. — Может быть, запросить подкрепления? Резервы у нас еще есть…

— Подкрепления? — переспросил командующий 1-й танковой армией. — А вы думаете, у Жукова есть подкрепления? У него нет. У него только эти ополченцы и остатки разбитых дивизий, но они держатся. И будут держаться, пока этот дьявол засел на том берегу.

Он встал, подошел к окну. Там, на востоке, догорал закат, окрашивая небо в багровые тона. Наверняка, там, за рекой, в прокопченном блиндаже, русский генерал думал о том же, о чем думал фон Клейст — о завтрашнем дне. О новых атаках и контратаках…

— Завтра мы продолжим, — сказал командующий 1-й танковой армией. — Посмотрим, сколько они выдержат.

Передовая, стык 13-й армии и 19-го мехкорпуса. 2 августа 1941 года.

Солнце клонилось к западу, окрашивая дым над полем боя в багровые тона. Стрельба постепенно стихала — немцы откатывались на исходные позиции, оставляя на нейтральной полосе дымящиеся остовы танков и сотни трупов в серо-зеленой униформе.

Я стоял на наблюдательном пункте, вглядываясь в закат. Усталость навалилась такая, что ноги подкашивались, но уходить было нельзя. Люди видели, что командующий здесь, с ними. Это держало их в окопах крепче любых приказов.

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Филатов. Лицо у него было серым от усталости, но он тоже держался. — Фекленко докладывает, что уничтожено пятьдесят три вражеских танка, еще двадцать подбито. Наши потери составили двенадцать машин. Кондрусевцы сожгли сорок один танк, потеряли — девять.

— Людские потери? — спросил я.

Командующий 13-й армией помрачнел.

— По предварительному подсчету, три тысячи человек, — сказал он. — Может, больше. Точно пока не знаю. Больше всего потерь у ополченцев. На них пришелся основной удар. Держались молодцом, но необстрелянные, много полегло.

— Пригласите генерала-майора Пронина на НП.

Через несколько десятков минут прибыл командир 1-й ополченской дивизии. Пронин был без фуражки, гимнастерка пропитана потом и кровью, как выяснилось, чужой, но держался он бодро, как и полагается в присутствии командующего фронтом.

— Товарищ командующий, — начал он, — 1-я дивизия Московского ополчения поставленную вами задачу выполнила. Враг на нашем участке не прошел.

— Знаю, — сказал я. — Все знаю. Молодцы твои ребята. Выстояли. Это главное.

— Треть дивизии положили, — не сдержал эмоций Пронин. — Треть, товарищ командующий! Люди необстрелянные, в атаку под огнем поднимались. Кричали «Ура» и падали. А потом снова поднимались.

Я положил руку ему на плечо:

— Завтра будет легче. Они теперь обстрелянные. Знают, что немца можно бить. А ты, Николай Нилович, присматривай за ними, чтобы не геройствовали без нужды. Береги людей.

— Есть, товарищ командующий.

— Собственно я вот для чего тебя вызвал, — продолжал я, раскладывая перед ним карту завтрашнего сражения. — Следующая задача твоей дивизии заключается в следующем…

И я изложил командиру 1-й дивизии Московского ополчения свою задумку.

— Задача ясна, Георгий Константинович, — немного смягчившись, ответил генерал-майор.

— Возвращайся к своим, отдыхай. Утром приводи дивизию в порядок. Я тебе подброшу подкрепления. Немного, сам понимаешь при нашей бедности, но кое-что дам.

— Спасибо, товарищ командующий! — отозвался Пронин и, козырнув, покинул НП.

Я повернулся к начсвязи:

— Связь с Коробковым есть?

— Только что восстановили полностью. Клейст откатывается на исходные. Он сегодня потерял под Березиной не меньше, чем Гёпнер здесь. Коробков просит подкрепления.

— Передайте, что подкрепления будут. Лукин уже в пути. Через три-четыре дня подойдет. А пока пусть держится.

— Передам, товарищ командующий.

В блиндаже заквакал телефон. Начштаба 13-й армии взял трубку, послушал, повернулся ко мне:

— Товарищ командующий, Ставка на связи.

Я взял трубку, и через секунду в наушнике раздался знакомый голос, уже привычно произнесший:

— Здравствуйте, товарищ Жуков. Как ваши дела?

— Здравствуйте, товарищ Сталин! — отозвался я. — Докладываю. Сегодня отразили три крупные атаки на центральном участке. Противник понес тяжелые потери в танках и живой силе. Наши позиции удержаны. На Березине Коробков также отразил наступление Клейста. В общем, день прошел успешно.

В далекой Москве долго молчали, потом вождь спросил:

— Наши потери?

— Людские тяжелые, товарищ Сталин. Около трех тысяч убитыми и ранеными. Больше всего людей потеряли ополченцы. Думаю, завтра передать в распоряжение Пронина резервный стрелковый полк.

— Выходит, не разбежались москвичи, — с одобрением произнес Сталин. — Значит, держались?

— Совершенно верно, товарищ Сталин, — ответил я. — Держались и будут держаться.