Жуков. Время наступать (СИ). Страница 10

— Товарищ командующий, разрешите обратиться, — заговорил сержант.

Я кивнул.

— А что, если немцы не там ударят, где мы думаем? Если обманут?

Я посмотрел на него. Усмехнулся. Адъютант поневоле в курсе происходящего, а голова, у него варит. Так что хороший вопрос он задал, правильный. Командующий должен думать не только о том, где враг ударит, но и о том, где он может обмануть.

— Не обманут, сержант, — ответил я. — У них один путь — на Москву. А здесь, через Днепр, самая короткая дорога. Так что будут лезть к нам. Им деваться некуда.

Я встал, подошел к карте, где над моими позициями нависали новые синие стрелы, как тучи перед грозой. Где-то там, за рекой, Клейст и Гёпнер уже, наверное, отдавали последние приказы, а немецкие солдаты заправляли танки, грузили снаряды, писали своим фрау письма.

— Сироткин, — сказал я. — Коль ты у меня такой стратег, встань-ка ты завтра пораньше и сгоняй к ополченцам. К командиру 1-й дивизии Пронину. Посмотри, как у них дела. И передай, пусть не дрейфят. Мы с ними.

— Есть, товарищ командующий.

— Выстоим, подумаю о присвоении тебе командирского звания.

Берлин, квартира Гудериана. 2 августа 1941 года.

Генерал-полковник сидел в кресле у камина, глядя на огонь. Он мерз, хотя на дворе было лето. Рядом, на столике, стоял нетронутый бокал с коньяком. Жена, фрау Гудериан, тихо плакала в соседней комнате, но он не реагировал на бабьи слезы.

Бывший командующий 2-й танковой группой вспоминал. Колонны его танков, идущие через Польшу. Парад во Франции. Торжественные речи, цветы, ордена. И вот теперь тихая квартира, охрана у подъезда и позор на всю жизнь.

Почему? Почему Жуков оказался умнее? Почему русские, которых они считали недочеловеками, смогли дать такой отпор? Почему он, гений танковой стратегии, попал в элементарную ловушку?

В дверь позвонили. Гудериан не двинулся с места — пусть открывает охрана, но через минуту в комнату вошел человек в штатском, которого генерал-полковник уже точно не ожидал увидеть у себя. Вернее — боялся. Группенфюрер Мюллер.

— Генерал-полковник, — начал он, едва поприветствовав хозяина дома. — Я понимаю ваше состояние, но у меня есть к вам несколько вопросов. О Жукове. О том, как он вас переиграл. Для нас это важно, чтобы не повторять ваших ошибок.

Гудериан опустил глаза:

— Моих ошибок?.. — пробормотал он. — Вы хотите знать, как я ошибся?

— Мы хотим знать, как думает Жуков, — спокойно ответил шеф Гестапо. — Чтобы в следующий раз переиграть его.

Гудериан усмехнулся горько:

— Переиграть Жукова? Это невозможно. Его можно только убить. И то — если повезет. Потому что он думает быстрее, видит дальше и чувствует войну лучше, чем кто-либо из нас.

Мюллер помолчал, потом опустился напротив:

— Рассказывайте, генерал-полковник. Рассказывайте все. А мы уж решим, что с этим делать…

И Гудериан начал рассказывать. О том, как Жуков заманил его в ловушку. О том, как русские танки вышли из леса в тот момент, когда он считал себя победителем. О том, как партизаны гнали его через леса с собаками.

И о том, что теперь, оставшись один в этой пустой квартире, он понял главное, Жуков не просто выиграл битву. Он выиграл войну за умы. И немцам теперь не победить. Группенфюрер СС слушал молча, запоминая каждое слово. Потом встал.

— Благодарю вас, генерал-полковник. Ваши показания будут учтены.

Когда Мюллер вышел также бесшумно, как и появился, бывший командующий 2-й танковой группы понял, что совершенно промок от пота. Ведь шеф Гестапо вполне мог взять его с собой.

Что последовало бы, возьми его с собой этот палач, который когда-то разгонял нацистские митинги, а теперь ликвидирует всех, кто хотя бы в мыслях противится фюреру, Хайнц Гудериан хорошо представлял. Он не поднимал лишь одного — зачем Мюллер вообще приходил?

Передовая, стык 13-й армии и 19-го мехкорпуса. 2 августа 1941 года.

Рассвет только начинал разгонять предутреннюю мглу, когда земля вздрогнула. Сначала далеко, на западе, потом ближе, потом сразу везде. Тысячи орудий ударили одновременно — немецкая артиллерия начала обработку наших позиций.

Я стоял на наблюдательном пункте, врытом в склон холма метрах в восьмистах от передовой. В бинокль было видно, как взметается земля на первой линии траншей, как летят в воздух бревна перекрытий, как бойцы вжимаются в дно окопов, пережидая огненный шквал.

Рядом со мной, пригнувшись, стоял Филатов. Командующий 13-й армией выглядел спокойным, только желваки ходили на скулах.

— Товарищ командующий, вам бы в укрытие, — сказал он. — Здесь опасно.

— А им там не опасно? — я кивнул в сторону передовой, где рвались снаряды. — Здесь мое место.

Генерал-лейтенат промолчал. Видать, решил, что не стоит спорить с командующим фронтом. Артподготовка длилась сорок минут. И этого фрицам было мало. Они бросили на наши позиции свои визгливые «штукас».

«Ю-87» выли в небе, сваливаясь в пике линия за линией. Зенитчики не дремали. Утреннее небо покрылось белыми облачками разрывов. Не всем вражеским самолетам удавалось отбомбиться на траншеям 13-й армии. Тем более, что наши истребители тоже не дремали.

Из-за плотного прикрытия, «штуки» не сумели нанести нам достаточного урона и чтобы не потерять свои штурмовики, немецкое командование, видать, было вынуждено отозвать их. Когда последние разрывы стихли, в наступившей тишине стал нарастать другой звук.

Не узнать его было невозможно. Он мне уже снился этот тяжелый, утробный гул множества моторов. Фрицы, верные своей тактике танковых клиньев, шли напролом, надеясь прорвать нашу оборону с фронта и начать хозяйничать в нашем тылу.

— Танки пошли, — сказал я.

Первые силуэты выползли из утренней дымки на противоположном берегу речушки, отделявшей наши позиции от ничейной полосы. Привычные взгляду «тройки» с «четверками» и бронетранспортеры с пехотой.

Многовато их было. Сначала я насчитал несколько десятков. Потом бросил, когда дело подошло к сотни. «Коробочки» шли широким веером, нацеливаясь в стык между армией Филатова и корпусом Фекленко.

— Передайте артиллеристам, — приказал я. — Огонь открывать по головным машинам. Пусть подойдут поближе.

Связист закричал в трубку. А я смотрел, как танки переходят речушку, как выползают на наш берег, как разворачиваются в боевой порядок. Красивое зрелище, если забыть, что эти «коробочки» идут, чтобы убивать моих красноармейцев.

Первые выстрелы наших орудий раздались, когда головные танки подошли к минным полям. Хлестко защелкали сорокапятки, спрятанные в дотах, ухнули с закрытых позиций с закрытых позиций. Несколько вражеских машин замерло, задымило.

Однако остальные продолжали движение, срывая гусеницами колючую проволоку, ломая надолбы, прорываясь к первой линии траншей. И неумолимо приближаясь к минным полям. Не успела, видать, разнюхать фрицовская разведка.

— Фекленко готов? — спросил я.

— Ждет сигнала, — ответил Филатов.

— Пусть ждет. Рано.

Первый немецкий танк ворвался на минное поле. Я видел в бинокль, как он уверенно прет вперед, покуда гусеницы не зацепили ТМ-ку. Шарахнуло. «Т-4» клюнул коротким рылом. Встал. И тут же из-за бугра ударила наша пушка прямой наводкой. Танк задымил.

За ним еще несколько «коробочек» напоролись на противотанковые мины и были расстреляны нашей артиллерией. Остальные вынуждены были повернуть, но развернув башни начали бить по нашим артиллерийским позициям. Впрочем, наши отвечали взаимностью.

— Молодцы, — похвалил артиллеристов Филатов.

Я был с ним согласен, но сказал:

— Рано радуетесь. Это только начало.

Немецкие танки первой волны двинулись в обход, что отвечало моему оперативному замыслу. А вот вторая волна была настырнее первой. «Коробочки» шли плотнее, увереннее, зная, куда не следует соваться. За ними, пригибаясь, бежала пехота.

— Пора, — сказал я. — Сигнал Фекленко. Пусть бьет.