Ревизия (СИ). Страница 48

— Не знаете… Есть возможность просветиться и испытать. Но я пока вам, так, для фантазии, расскажу. Бамбук — это дерево… трава на самом деле, но толстая, как сильный куст. Прямой, острый. И растет по дюйму, или больше, в день. И представьте, что сидите вы на ростке бамбука… день, два…

Даже в полутьме я удовлетворенно увидел, как англичанин сглотнул ком в горле. Хорошо, умеет образно мыслить. Тоже нашему делу на пользу.

За моей спиной тяжело грохнули кованые сапоги гренадера — он внес массивный деревянный стул и со стуком опустил его на каменный пол. Я не стал строить из себя железного истукана и с облегчением опустился на жесткое сиденье. Полдня на ногах давали о себе знать, гудели колени. Да и психологически сидеть перед стоящим на коленях или скорчившимся врагом — это классика подавления. Да и царю престало сидеть. Вон, пусть Эдвард стоит и о бамбуке думает. В Англии нынче не те противоестественные явления, чтобы думать о такой казни, как о приятном, пусть и всего какое-то время.

— Но я и с добром. Не все же говорить о казнях… могу еще вам после рассказать не менее интересные и медленные способы умерщвления. А сперва… — я хлопнул в ладоши.

А затем в сыром, пропахшем плесенью каземате началось настоящее представление.

Дверь камеры распахнулась шире, и внутрь бесшумными тенями скользнули слуги. В камере не было ничего, кроме грубой дощатой лавки, на которой спал узник. И именно на эту грязную, истертую древесину они начали методично, пусть и скатерку постелив, с ледяным спокойствием выставлять еду.

Серебряные блюда тихо звякали. На лавку легли истекающий горячим соком кусок запеченного мяса от которого поднимался густой парок, ломоть свежайшего, с хрустящей корочкой хлеба, пузатая бутыль рубинового вина и кувшин со сладкой водой. Еда была незамысловатой, но в декорациях пыточной камеры она выглядела как галлюцинация.

Кардиган осекся на полуслове. Я с садистским интересом наблюдал, как у него сперло дыхание. Все его аристократическое самообладание мгновенно испарилось. Он забыл, о чем говорил, забыл, перед кем сидит. Его ноздри хищно, по-звериному раздувались, втягивая сумасшедший аромат жареного мяса, несовместимый со смрадом каземата. А ведь я еще велел, чтобы пахучие травы и специи использовались при приготовлени блюд. Аромат стоял такой, что я, сытый есть захотел.

Глаза англичанина расширились, приковавшись к вину, руки мелко и жалко затряслись в кандалах.

— Позвольте… — он с трудом оторвал взгляд от хлеба и посмотрел на меня, облизнув пересохшие, потрескавшиеся губы. Голос его дрогнул. — Позвольте, Ваше Величество, забрать мне мои слова про то, что русские не умеют быть гостеприимными. Я просто не распознал, что ваши пытки куда грациознее и извращеннее. Не кормить меня столько времени, давать воды ровно столько, чтобы я не сдох от обезвоживания… а теперь принести сюда всё это. Вы хотите, чтобы эти ароматы свели меня с ума?

Я молча смотрел на него. Уверен: если бы он внутренне не смирился с тем, что его судьба предрешена, если бы не решил, что царь спустился в подземелье лишь для того, чтобы напоследок насладиться его агонией, — он вряд ли осмелился бы разговаривать со мной в таком дерзком тоне.

В его логике всё было верно. Разве может такой жесткий правитель, каким был и остается Петр Великий, простить покушение на свою жизнь? Конечно, нет. Вот только и прилюдная казнь с отрубанием головы или колесованием сейчас политически невыгодна.

Пусть этот Кардиган по сути своей — обычный авантюрист, и, как показали допросы, работает он скорее на Ост-Индскую или какую-то иную торговую шпионскую компанию, нежели является официальным представителем короны. Но стоит мне вздернуть британского подданного на рее, как наши и без того паршивые отношения с Англией окончательно сорвутся в пропасть.

Глядя на то, как Кардиган борется с голодным спазмом, я размышлял о геополитике. Признаться, я так до конца и не понимал, почему именно сейчас отношения между Лондоном и Петербургом оказались столь плачевными. Торговля стоит. Мы почти не отправляем грузы ни через строящийся Санкт-Петербург, ни уж тем более через Архангельск. У России в Лондоне даже нет полноценного, обладающего реальным весом посла.

Однако внутреннее чутье, подкрепленное знаниями из моего времени, подсказывало: англичане-то свое с России берут, а вот мы с них — ровным счетом ничего. В Англии только-только зарождается то, что потом назовут промышленным переворотом. Загораются первые доменные печи на каменном угле. Но им все еще требуется много железа и чугуна. Им катастрофически, до зубовного скрежета не хватает железа. И они тянут металл у нас — тихо, жадно и, как выяснилось благодаря таким вот Кардиганам, в обход государственной казны.

Пока англичанин с животным урчанием вгрызался в мясо, я позволил себе ненадолго уйти в мысли. Неплохо всё-таки сработал Антон Мануилович Девиер. А ведь я даже не давал ему конкретных вводных, лишь вбросил мысль: пусть он и его ведомство — обновленная Тайная канцелярия — подумают, как помочь государю навести порядок с русскими промышленниками и их торговыми связями.

Не знаю, то ли это во мне говорила въевшаяся в подкорку профессиональная чуйка аудитора из будущего, то ли мозг просто не успевал выводить всю информацию на уровень осознания, и подсознание било в набат, но я кожей чувствовал: в торговле с бритами творится масштабная, системная дичь.

Логика выстраивалась в идеальную, железобетонную цепь. Если Англии, стоящей на пороге промышленной революции, до зубовного скрежета нужно наше железо, наша лучшая в мире пенька, корабельные канаты, парусина и строевой лес (с которым на Островах уже наметилась катастрофа)… Если мы им так жизненно необходимы, то почему официальные торговые отчеты пусты, как барабан?

Ответ лежал на поверхности, поблескивая золотыми соверенами. Британцы просто покупают всё в обход казны. Напрямую. Работают с отдельными, самыми жадными купцами и заводчиками. Строгановы, Демидовы, Фатьяновы…

Да все, кто держит производства на северах и Урале. В деле оказался даже новый Тобольский губернатор. Хотя, казалось бы, болтающийся в петле предшественник — Гагарин — должен был стать отличным наглядным пособием по анатомии шеи! Но нет, жажда наживы перевесила страх. Левый товар шел мимо таможни полноводной рекой.

Хотелось, конечно, сгоряча помахать шашкой. Я мысленно одернул себя: шашек тут пока нет, так что рубить придется тяжелым кавалерийским палашом. Но нет, кровь здесь не поможет. Вот закончится тайное следствие, мои аудиторы сведут дебет с кредитом, вычислят хотя бы приблизительную сумму уворованного… И тогда вся эта уважаемая компания получит такие астрономические штрафы, которые с лихвой перекроют и награбленное, и неуплаченные пошлины. Бить надо не по шее. Бить надо по самому больному — по кошельку.

Я вернулся в реальность каземата и посмотрел на Кардигана.

Он уплетал еду так, словно от этого зависело спасение его души. Заплечных дел мастера долго держали его на дыбе, а потом в «парной» — абсолютно сухой и жаркой камере, так что обезвоживание у шпиона было жесточайшим. Сейчас он не просто пил сладкую воду из кувшина — он вливал ее в себя взахлеб. По небритому, грязному подбородку текли струйки, капая на изодранное кружево когда-то дорогой рубашки.

— Да не спешите вы так, — усмехнулся я, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Всё, что стоит на этой лавке, останется вашим. Никто не отнимет. А если мы договоримся о том, о чем мы с вами обязаны договориться, то выйдете вы из этого сырого склепа не вперед ногами, а с гордо поднятой головой. Более того, выйдете человеком весьма богатым. Пусть и презираемым многими на вашей родине. Но деньги, как известно, не пахнут.

Кардиган замер. Кусок хлеба так и остался зажатым в дрожащей руке. Он перестал жевать, нахмурил грязный лоб и вдруг чуть неестественно довернул голову, подставляя мне правое ухо.

Я прищурился. Ага. Мои каты в пыточной — профессионалы, но всё же перестарались. Что-то они сделали с его левым ухом в процессе дознания — может, перепонку пробили, может, хрящ раздробили, — что он им почти не слышит. Я сделал мысленную зарубку: если британец согласится работать на меня, нужно будет прислать к нему Блюментроста. Хороший инструмент должен быть исправен.