Ревизия (СИ). Страница 47

— Почему из офицеров на службе находятся только десять из ста, да и то в лучшем случае⁈ — еще одна претензия последовала от меня.

Сперва я думал, что буду возмущаться наигранно, полностью себя контролируя. Но гнев всё-таки победил. В этот раз петровская ярость взяла верх. Я с силой огрел Крюйса тростью по спине, а затем съездил по морде какому-то подвернувшемуся под руку офицеру. И пусть счет моего внутреннего противостояния с петровским гневом до этого был 7:1 в мою пользу, но победить в этой борьбе всухую у меня не вышло.

А всё потому, что и живущий внутри меня человек из будущего возмущался происходящим ничуть не меньше. Может быть, только чуть менее эмоционально и без желания бить людей наотмашь. В иной жизни я бы ударил другими способами: рублем по карману, жестким увольнением. Рынок труда в будущем куда как более насыщен специалистами. Там всегда можно выудить хоть приблизительно похожего по квалификации сотрудника, если уж необходимо уволить профи, который не подходит команде или оказался вором.

В этом же времени таких людей на замену просто не найти. Ну как и где я найду замену тому же самому Апраксину? Ну станет Головин или кто-то другой президентом Адмиралтейств-коллегии. Но мне же нужны еще и адмиралы, и вице-адмиралы! Мне нужен запас по флоту, чтобы иметь возможность срочно формировать команды. Мне Азовская флотилия нужна будет скоро.

А ведь еще нужно поддерживать в боевом состоянии Каспийскую флотилию. Плюс я уже нацелился на Тихий океан, куда тоже нужно послать толковых людей… И Черное море, в конце концов! За время этой своей новой жизни я твердо собирался совершить попытку вернуть его России.

Именно так — вернуть. В идеологическом плане свои претензии на другие территории нужно всегда тщательно прорабатывать. Было когда-то Тмутараканское княжество на землях, включающих в том числе и Крым? Было. Вот и будем их возвращать. При этом я очень хотел бы посмотреть на вытянутые озабоченные таким подходом лица польской шляхты. Они ведь прекрасно должны понимать, как много территорий, находящихся сейчас в составе Речи Посполитой, когда-то принадлежало к сообществу почти независимых друг от друга княжеств, но под общим названием Русская земля.

Я не пробыл долго в Кронштадте. Предлагали мне отобедать…

— Сыт по горло вашей дурью и нежеланием служить, — ответил я на предложение.

Да и смысла в этом никакого не видел: цель моей поездки была совершенно иной. Главное — я наглядно показал, что не одной лишь говорильней должны руководствоваться все служащие. И если я что-то приказываю, это нужно неукоснительно исполнять, а не облегченно выдыхать напряжение, выходя из моего кабинета, чтобы затем продолжать творить то же непотребство, что и раньше.

И поездочка эта мне, конечно, далась…

Как только я прибыл обратно в Зимний дворец, тут же вызвал к себе Блюментроста.

И сейчас лейб-медик с огромным интересом рассматривал то, что я вообще не хотел бы показывать ни одному мужику. Особенно мужику с такими глазами, в которых так и плескались врачебное любопытство и неуемная жажда познания. Еще того и гляди предложит отрезать и заспиртовать, да в кунсткамеру. Мол, фаллос Петра Великого. Все равно же он мне вроде бы как без особой надобности.

— Ваше Величество… И как у вас получилось этой ночью? — спросил доктор, до того мявшийся и не решавшийся задать самый интересующий его вопрос, продолжая при этом пристально рассматривать мой детородный орган. — Вы же провели ночь с княжной Кантемир. Все об этом знают.

— Больно, но всё работает, — кратко ответил я, но решил добавить: — а ты много интересоваться будешь, так опять под кровать загоню, а сверху пользовать буду красавицу.

— Прошу простить. Но я ваш медик, а хворь у нас…

— Деликатная, — подсказал я слово немцу.

А сам взял себе на заметку одну интересную деталь. После того как горничная Грета пролежала со мной в постели всю ночь, слухи о том, что я ее пользовал, по дворцу вроде бы и начали растекаться, но как-то очень быстро угасли. Отсюда напрашивался очевидный вывод: Грета всё же растрепала товаркам о том, что у меня с ней по итогу ничего и не было.

А вот Мария Дмитриевна Кантемир, похоже, уже вовсю работает! Раз уж даже мой личный доктор абсолютно уверен, что у нас с ней прошедшей ночью всё было. И почему-то этот факт я ставил в безусловную заслугу именно Маше.

Опять накатило то самое иррациональное чувство, когда даже весьма хитроумные интриги женщины воспринимаются тобой как ее безусловная добродетель.

— Ты мне скажи, Блюментрост, а получится ли когда так, чтобы без боли? — спросил я у доктора.

— Должно. Я поражен, что так действует, но вы пошли на поправку. Столь доброго состояния не было уже полгода, — обнадежил меня медик.

Хотя я все равно был настроен чуть более пессимистично.

Остаток дня я провел с пользой для дела. Составлял законы, например готовил отмену внутренних таможен, объявил безоговорочную государственную монополию на алкоголь, обложил большой податью табак. Нечего привыкать в куреву! Ну а хочешь? Плати… много плати.

— Я рад вас снова видеть, Мария Дмитриевна, — приветствовал я Кантемир вечером.

Высплюсь ли я когда? Уж больно умная и красивая мне попалась собеседница. Еще бы с ней не только говорить. Но… рисковать пока не буду.

Петропавловская крепость.

10 февраля 1725 года.

Капли ледяной воды мерно, словно отсчитывая секунды чужой жизни, разбивались о каменный пол. Я шагнул в полосу тусклого желтоватого света, падающего от засмоленного факела на стене, и моя огромная тень накрыла сжавшуюся фигуру узника.

— Как вам наше русское гостеприимство, сэр Кардиган? — мой голос прозвучал гулко, с тяжелой, почти осязаемой издевкой, отразившись от влажных сводов каземата Петропавловской крепости.

Передо мной на цепях полусидел человек изломанный, помятый, но до конца не уничтоженный. Его некогда щегольской камзол превратился в грязные, смердящие потом и кровью лохмотья, светлые волосы сбились в колтун. И все же в его сгорбленной позе читалось упрямое, почти животное мужество человека, принявшего свою судьбу.

Удивительно, но заплечных дел мастерам пришлось попотеть и потратить немало времени, прежде чем этот крепкий орешек выдал хоть что-то вразумительное и подтвердил показания, выбитые из моей бывшей служанки и Матрены Балк.

К слову, мадам Балк на допросах «пела» так заливисто и красиво, выстраивая столь стройные и детальные сюжеты, что, читая протоколы, я всерьез задавался вопросом: то ли у моего следователя внезапно прорезался выдающийся литературный дар, то ли сама Матрена поняла, что Господь готовил ее к карьере романистки, а она по глупости свернула не на ту дорожку.

Но… не досуг. Казнь ее состоится, как и Ушакова, как и Евдокии. И все потому, что они не так и нужны мне для будущих свершений. А Остреман, когда получил всю волю, выложил такой компромат на Ушакова, тут же добавил бензинчику в огонь и Девиер, у которого так же было не мало порочащих Ушакова бумаг. Вот и будет доказательство, что неприкасаемых нет. Хотя Меншиков… Но люди уверены, что для Данилыча лучше смерть, чем у него забрали серебро и золото.

Англичанин медленно поднял голову. В свете факела блеснули его воспаленные глаза. Он сглотнул вязкую слюну и попытался расправить плечи.

— Вы знаете… — голос его скрипел, как несмазанная телега. — Русское гостеприимство мало чем отличается от английского. Или голландского. Но у меня есть стойкое ощущение, Ваше Величество, что со мной вы были… еще деликатны. Главные пыточные инструменты так и не пошли в ход, и каленым железом меня не жгли. Хотя ваши псы этим весьма красочно угрожали.

— Ну же, Эдвард, не обижайте моих людей. Они английского не знают, но чуют, когда о них говорят плохо. И да… мы были деликатны с вами. И это не потому, что не умеем… — я усмехнулся. — Знаете, а у меня ростки бамбука есть.

Англичанин не понял, состроил недоуменное лицо.