Ревизия (СИ). Страница 44

Я откровенно, почти нагло уставился на тяжелую грудь моей собеседницы, которая, казалось, готова была вот-вот выпрыгнуть из стягивающей ее материи. При этом размер не был таков, как уверенная пятерочка у Катерины. Тут все сравнительно скромнее, но мне нынешнему больше нравится именно так.

— Вырез этот может быть и скромнее. Иначе мы с вами просто не сможем вести беседы. Я буду думать исключительно о тех вещах, о которых мне сейчас думать категорически не стоит. Не с моим состоянием.

Да уж, весьма сомнительный комплимент я презентовал Марии Кантемир. Но разводить политесы и лить в уши патоку льстивых речей я не собирался.

— А вы стали грубы… — тихо произнесла Мария.

Я? Грубее, чем сам Петр Великий? Нет. Тут дело в другом. Когда прежний хозяин этого больного тела встречался с ней, ему было интересно лишь одно: поскорее перевести в горизонтальную плоскость такую молоденькую, поистине очаровательную, я бы даже сказал, редкой красоты женщину. Вот и играл он с ней, как сытый кот с мышкой. А потом, получив свое, в лучшем случае бросал пару дежурных фраз и уходил прочь.

Но раскрывать ей эту суровую правду жизни я не собирался. И был бы поистине разочарован, если бы такая неглупая женщина не поняла этого сама.

— Я хотел с вами поговорить вот о чем, — жестко перевел я разговор в деловое русло, оставив тему внешности.

Хотя, признаться, женщина явно убила полдня, готовясь к этой встрече и наводя такой сложный марафет, что лучше бы она пришла просто с чисто вымытыми, распущенными по плечам волосами. Естественность завела бы меня куда больше.

— Так вот, мне хотелось бы поручить вам создать в России первую Художественную галерею. И начать масштабную работу по основанию Академии художеств. В своем нынешнем окружении я не вижу ни единого человека, кто бы хоть каплю смыслил в высоком искусстве. А вы, насколько я понимаю, питаете страсть к живописи Северного Возрождения? Я не против. Если удастся найти и приобрести достойные полотна — казна всё оплатит. Правда, было бы неплохо разбавить голландцев картинами Итальянского Возрождения. Например… есть там у мастера Леонардо да Винчи одна занятная вещица. «Мона Лиза» называется… Но только никаких подделок, что могут подсунуть не чистые на руки люди.

— Не легко это. Но… но я женщина, — сказала Мария, явно растерявшись от такого предложения. — Я — женщина.

— Я вижу, — сказал я, бесцеремонно уставившись на декольте.

Не отрывая взгляда, я сделал неспешный глоток терпкого сухого вина. Мысленно стряхнул голову. Веду себя явно же по-хамски.

Потом, глядя поверх края бокала, посмотрел прямо в темные, бездонные глаза Кантемир. Глаза, в которых при желании можно было легко и навсегда утонуть. Сюда смотреть нужно, в глаза.

Она молчала. Не спешила давать свое безусловное согласие прямо сейчас. И мне это лишь доказывало, что женщина относится к моим словам предельно серьезно: она готова пахать, работать на результат, а не пускать пыль в глаза, имитируя бурную, но пустую деятельность.

— Если вы приставите ко мне кого-нибудь из достойных мужей… Тяжко женщине такую службу нести в мире, где всё поделено между мужчинами, — произнесла она после затяжной паузы.

— А может, мне вас замуж отдать? — сделал я вид, будто меня только что озарила самая правильная и логичная мысль.

Мария вздрогнула. Посмотрела на меня глазами скулящего щенка, которого прохожий жестоко пнул сапогом просто так, от скуки.

Ну да, вот такой я неидеальный. Мое старое сознание причудливо наложилось на тяжелый, деспотичный, а порой и откровенно скверный характер Петра Великого. Поэтому иногда я выдавал такие жестокие вещи, даже не замечая, что это уже не совсем мои мысли.

Вот и сейчас — потоптался по чувствам Марии. А ведь я уже не просто догадывался, но и холодным разумом понимал: эта женщина меня любит. По сути, молодая девица — хоть по меркам нынешнего времени ей и следовало бы лет семь как быть замужем — искренне любит меня. Больного, немощного старика, который не сможет прямо сейчас, одним махом сдвинув со стола приборы, взять её «по-петровски», с дикой животной страстью. И уж кто-кто, а она об этой моей физической немощи прекрасно знала.

— Маша, давай начистоту, — решил я разом расставить все точки над «i». — Я не знаю, смогу ли вообще быть в полной мере полноценным мужчиной. Мои уды больны. Рабочие, но отзываются болью. Как видишь, я перед тобой предельно откровенен. Но если ты распустишь об этом слухи — я тебя уничтожу. И всю твою семью под корень вырежу. Цени откровенность своего Государя.

Я замолчал. Почему-то вдруг стало принципиально важно узнать, насколько я ценен для нее именно как мужчина. В том самом, первобытном смысле — важно ли ей, смогу ли я с ней возлечь.

— Разве же в удах ваших дело? Разве только из-за этого могу я любить… и прощать то, что простить, казалось бы, невозможно? — заговорила она с надрывом.

По ее щекам покатились слезы, хоть она и пыталась тут же судорожно смахивать их платком, стыдясь этой своей слабости. Маша отчаянно хотела быть сильной рядом со мной, но по всей видимости, это у нее не получалось.

— Тогда служи Отечеству и мне на том поприще, которое я тебе определил. Коли получится — это будет мое главное признание и благодарность тебе. А в остальном…

Я не замялся. Лишь взял привычную для себя паузу, чтобы еще раз быстро прокрутить в голове решение, которое вроде бы уже принял, но которое всё еще казалось спорным.

— Дозволяю тебе заходить в мои покои по вечерам. Не испрашивать аудиенции, а просто быть рядом со мной, если я свободен.

— Могу спросить, в каком качестве?

— Не женой, Мария. Не женой. И о фаворе твоем я говорить не стану. Друг… советник, собеседник.

— Согласна, Ваше Императорское Величество… Уды больны, но лик ваш не искажен болью? Дозволите ли поцеловать вас, о чем втайне грезила с последней нашей встречи? — робко спросила она.

Лицо мое не было болезненным. Поцелуи принимать вполне могло. Наверное, ибо только от дочерей в щеку пару раз «прилетало». Хотя где-то на задворках сознания мелькнула шальная мысль, что и другие части тела тоже приняли бы эти ласки с огромным удовольствием. Но одна из этих частей тут же отозвалась резким, неприятным уколом в паху. Зараза такая… Организм словно издевательски напоминал: не по Сеньке шапка, не по нынешнему больному Петру Алексеевичу такая огненная красотка.

Мария Дмитриевна подошла ближе, наклонилась и прильнула своими пухлыми, горячими устами к моим губам. Это было чертовски приятно. Пусть даже из-за нахлынувшего возбуждения внизу живота стало покалывать еще яростнее.

«Нет, я всё-таки мазохист», — подумал я.

Вслух же произнес:

— Просто останься со мной рядом. Ложись на ложе мое. Но не трогай меня. Не делай так, чтобы государство раньше срока лишилось своего правителя.

Эх, как было бы славно оказаться в здоровом теле! Женщина-то невероятно интересная. Она явно похудела из-за всех этих дворцовых переживаний, но парадоксальным образом ее фигура теперь идеально соответствовала тем нормам и стандартам красоты, которые я принес с собой из будущего. Стройная, без тех пышных, выдающихся форм, которые так обожал настоящий Петр Великий, но при этом всё при ней.

А лицо… Точеное, наделенное той особой, чуть хищной красотой, пройти мимо которой невозможно, но которая слабых мужчин может попросту отпугивать. Строгие, изящные черты, чуть более обычного выдающийся нос, но это только подчеркивает силу красоты. Вот с кого писать картины нужно.

Наверное, впервые в своей жизни — как в прошлой, так и в нынешней — я совершенно не переживал из-за того, что просто уснул рядом с красивой обнаженной женщиной, не одарив ее страстной любовью. Пусть престарелый и больной организм Петра на марафоны длиною в ночь был уже вряд ли способен, но всё же…

Это было по-своему приятно. А когда поутру мы проснулись, Мария — со слегка растрепанными волосами, такая теплая, живая, домашняя и оттого еще более красивая — одарила меня новым нежным поцелуем и абсолютно счастливой упорхнула из моих покоев. На время.