Тяжелый случай (СИ). Страница 9

Или она боится, что разгневается сам Тихон? Готовил тот, конечно, превосходно, однако орал на прислугу так, что порой Андрей морщился и посылал Степана на кухню призвать повара к порядку. Тихон винился, причитая, что «эти ироды бестолковые и святого разгневают», но ненадолго притихал.

Очень ненадолго.

— Матрена. — Я демонстративно покачала в руке почти опустевшую посуду. — А чашки для консоме у тебя над головой не свистели?

— Барыня, да я…

— Правду! — рявкнула я командирским рявком. — Что там с Тихоном? Упокоился, что ли? Или восстал и мозги выжрал у всей прислуги, начиная с тебя?

— Так не он готовил… — пискнула Марфа и ойкнула: Матрена тяжело наступила ей на ногу.

Я перевела взгляд с одной на другую.

Ага. Вот оно как.

— Марфа, — позвала я. — Подойди сюда.

Девушка медленно, будто на эшафот, приблизилась к постели. Матрена смотрела на нее с выражением «только попробуй».

— Что ты хотела сказать? — мягко спросила я.

— Я… ничего, барыня…

— Марфа. Правду. Сейчас же.

Она судорожно сглотнула. Посмотрела на Матрену. Та свирепо мотнула головой.

— Так Тихон Савельевич бульон не варил, — выпалила девушка. — За ним в ресторацию Никитку послали! Барин велел!

Матрена застонала, схватившись за голову.

Я моргнула.

Потом рассмеялась.

— В ресторацию?

— В ресторацию, барыня, — подтвердила Матрена обреченно. — Барин сперва Степана послал на кухню спросить, есть ли куриный бульон. Степан вернулся, доложил, что нет. И барин рассудил, что есть барыня хочет сейчас, а не к полуночи, когда бульон сварится.

Ну уж не к полуночи. Но спасибо мужу — мог бы и приказать Тихону сготовить. Чтобы на ресторацию не тратиться.

И становилось совершенно очевидным, почему Матрена изворачивалась.

— Простите, барыня, виновата, — запричитала она. — Больно уж Тихон Савельич… характерный. Ежели бы вы его призвали да начали благодарить за бульон, который он не готовил… тут такое бы началось… — Она перекрестилась. — Господи упаси.

Положим, на умирающую он бы орать не стал. И на барина тоже. Но и Матрене и Марфе мало бы не показалось. Как и всем остальным, кто не успел бы увернуться.

Однако бери на заметку, Анна Викторовна, сиделка твоя и горничная боятся скандалиста-повара куда сильнее, чем скандалистку-барыню. Почему бы это, интересно?

Потому что барыня гневлива, да отходчива.

А Тихон… тот неделями зудеть будет, почище соседа с перфоратором.

— Хорошо. Подай мне кошелек, — велела я.

Выудила оттуда пятак, протянула ей. Добавила копейку.

— Пошли Никитку в ресторацию, пусть передаст: барыня благодарит и велит на чай дать.

Женщины переглянулись.

— Прощенья просим, барыня, но чаевые барин с Никиткой сразу послал, — сказала Марфа, и Матрена согласно кивнула.

Я вернула деньги обратно и достала из кошелька пару монеток в две копейки.

— Возьмите. За честность вам обеим. Могли бы пятак взять и между собой поделить.

Матрена уставилась на монетки. Потом на меня. Потом снова на монетки.

Марфа покраснела до корней волос — похоже, мысль про пятак ей в голову все-таки приходила.

— Благодарствуем, барыня, — пробормотала Матрена. И добавила, совсем тихо, явно против воли: — И простите, что темнила.

— Уже простила, — сказала я. — Но больше не надо.

Вот только теперь придется руки мыть. Потому что я собиралась доесть свою порцию и, возможно, повторить. Бульон опустился в желудок приятным теплом, сам желудок его принял с удовольствием и извергать обратно не намеревался.

Марфа по моему приказу метнулась в уборную за влажным полотенцем, но едва я успела привести себя в порядок и поднести ко рту еще одну ложку, в дверь постучали.

Горничная выглянула и тут же вернулась.

— Барыня, отец Павел к вам.

Я грустно посмотрела на бульон. Бульон грустно посмотрел на меня.

— Впускай, — вздохнула я. — И бегом на кухню, скажи, чтобы батюшке хоть чая с вареньем и баранками собрали попить.

Человек пришел к умирающей. Умирающая взяла и выжила — что само по себе неплохо, но для батюшки означает: и заупокойной службы не будет, и пожертвования на храм от убитого горем вдовца тоже. Один только конфуз и потраченное время.

Минимум, что я могла сделать, это чай.

Mea culpa, батюшка. Но я предпочитаю еще пожить.

Глава 6

Я успела замотать одну шаль на голове тюрбаном. Марфа торопливо облачила меня в пеньюар и накинула мне на плечи вторую шаль, прежде чем дверь отворилась, впуская священника.

Тяжело скрипнула половица.

Входя в комнату, батюшка наклонился, чтобы не приложиться головой о притолоку. Темное облачение смотрелось на нем так же органично, как хирургический костюм на кузнеце. Крупные кисти рук, привычные, кажется, не кадилом махать, а подковы гнуть. Седые пряди в волосах и бороде; взгляд — цепкий, сканирующий. Засунуть в кольчугу, дать в руки меч — и можно Александра Невского с него писать. Или Илью Муромца в расцвете славы.

Природа явно планировала его в витязи. Но что-то пошло не так, и сейчас в руках Павел Кондратьевич, как его величали в миру, нес в руках узелок.

Я привычно съежилась под его проницательным взглядом, но тут же выпрямилась. Это прежняя Анна его побаивалась и не любила. И он ее не одобрял. Однако я не прежняя Анна, и потому бояться мне нечего.

Он прикрыл за собой дверь и замер.

Я его понимала. Шел напутствовать уходящую душу, а вместо душной полутьмы, запаха лекарств и крови в лотке после кровопускания — прохлада из распахнутой форточки, раскрытые шторы, предзакатные лучи солнца заливают комнату. Вместо постной мины потенциального вдовца и дамы в агонии — дама в тюрбане, столь модном в этом году на балах. Кутается в шаль, за которую можно купить пару деревенек, и разглядывает батюшку с неподдельным интересом, как будто первый раз видит. И финальным штрихом — густой аромат наваристого куриного бульона.

Где-то за стеной негромко стукнула дверь. За окном меланхолично каркнула ворона. Отец Павел молчал. Я молчала.

Кстати, а какой сегодня день недели? Не пост ли случайно? Вспомнить не получилось: те дни, когда Анна лежала без сознания, слились в бесконечный кошмар.

Ну и ладно. Бульон я в любом случае уже съела. Оскоромилась.

Лишь бы не в переносном смысле.

Я первая нарушила молчание. Сложила руки ладонями вверх.

— Благословите, батюшка.

Он моргнул. Шагнул ближе, разом заполнив собой всю комнату. Перекрестил меня.

— Бог благословит, чадо.

Выдержка у него оказалась что надо. Ни лишнего любопытства в голосе, ни удивления, разве что в глазах вопрос — но на взгляды отвечать не обязательно.

— Как вы себя чувствуете, Анна Викторовна?

— Вашими молитвами, намного лучше.

— Слава Богу. — Он перекрестился.

— Сядьте, пожалуйста, — указала я ему на кресло. — И простите, что вам пришлось проделать этот путь, возможно, напрасно.

— Напрасно или нет, одному Господу ведомо, — степенно ответил он, опускаясь в кресло. — Квартал же пешком — не такое уж испытание для здорового человека.

Теперь я моргнула, гадая, не померещилась ли мне усмешка в его голосе.

Померещилась. Определенно. Потому что смотрел он на меня серьезно и строго: вот-вот проповедь читать начнет.

— Таинство ведь требует подготовки и поста. А я только что поела.

— Не соборование.

Вот теперь в его голосе промелькнуло легкое удивление, а я мысленно застонала. Ну я и ляпнула! Барыня, с детства воспитывающаяся в православии, знала бы это даже не как «отче наш» — впитала бы с молоком кормилицы. И я бы знала, если бы потрудилась покопаться в ее памяти вместо того, чтобы любопытствовать.

— Господь милостив, когда речь идет о спасении души, — добавил он уже отечески-увещевательным тоном, которым обычно разговаривал с Анной и который она ненавидела. Помолчав, добавил: — Возможно, я все же не зря пришел?

Намек был чересчур прозрачен. Я задумалась. Соборование. Таинство для умирающих. К которым я себя относить отказывалась.