Тяжелый случай (СИ). Страница 8

Я велела горничной ополоснуть стакан, а когда она вернулась, отлила из кувшина и осторожно пригубила.

Как будто в разведенную кипятком морскую воду зачем-то бухнули лимона, сахара и приправили минералкой. Феноменальная дрянь. Как и ожидалось. Но могло быть и хуже.

Матрена выглядела как человек, на глазах у которого кто-то пытается съесть селедку, пролежавшую в земле несколько месяцев. Продукт, конечно, ферментированный и в теории полезный, но слабонервным смотреть не рекомендуется.

Я отпила еще несколько глотков. Медленно. Сейчас главное — не торопиться, чтобы не стошнило: после нескольких дней голодания желудок может взбунтоваться, и тогда все насмарку.

— Барыня! — не выдержала Матрена. — Да что ж это вы пьете-то? Господи помилуй!

Глава 5

— Лекарство, — коротко ответила я, снова прикладываясь к стакану.

— Какое ж это лекарство! Это же… Бог знает, что это такое!

— Матрена, ты врач?

— Нет, барыня.

— Вот и не учи ученого, — отрезала я.

Она поджала губы. Открыла было рот, наверняка чтобы сообщить мне, что и я не врач, но встретилась со мной взглядом и тут же рот закрыла.

Вот то-то же.

Я допила стакан. Медленно, мелкими глотками.

И все-таки — феноменальная дрянь.

Я вернула стакан на столик. Снова посмотрела на Матрену.

— Я пока не могу сама спуститься на кухню, поэтому тебе придется побыть моим голосом. Передай Федоре. Первое — я благодарна ей за то, что она не смешала питье сразу с золой. После горячки трудно мыслить ясно, и я не вспомнила, что лучше взять немного готового щелока. Однако вместо того, чтобы фыркать и отказываться, Федора должна была прийти и спросить, правильно ли поняла, чего желает барыня. Запомнила?

— Да, барыня.

— Второе. Я велела ей взять кипяченую воду, она подала сырую. Я жду, что в будущем она либо молча послушается, либо придет сама и уточнит, правильно ли она поняла распоряжение. Но не будет его переиначивать на свой лад. Это. Понятно?

— Да, барыня, — повторила сиделка.

Вот только по лицу и голосу было очевидно — не понятно. Так студент-разгильдяй кивает, когда куратор пытается объяснить ему, что нужно учиться, — не слыша, что ему говорят, на самом деле.

— Значит, сообщи Федоре так, чтобы и ей было понятно. Иначе…

Чем бы ей пригрозить? Угроза должна быть реальной, а не «спущусь, наору и дальше все пойдет по-старому». Уволю к известной матери? А позволят ли мне, или кухарка побежит к экономке, экономка — к барину, а тот, поморщившись: опять жена с жиру бесится, оставит все как было? Принцип «работает — не трогай» не нынешние программисты придумали, инженерам позапрошлого века он тоже известен.

А может, и не надо ничем угрожать.

— Иначе в следующий раз я объясню ей сама. Лично. На кухне.

Барыня на людской кухне — а на господской царит повар, Тихон Савельевич, и его даже барин называет по имени-отчеству — означает, что экономка со своей задачей не справилась. Экономка не справилась — значит, барин недоволен. А недовольный барин — это уже серьезно.

— Да, барыня.

— Вот и славно.

Наконец, можно рухнуть в постель, на которую я тоскливо поглядывала последние четверть часа минимум. Я закрыла глаза. Кто-то тихонько постучал в дверь, что-то сказал — я не вслушивалась. Шаги туда-сюда. Носа коснулся дивный запах куриного бульона.

— Унесу пока, потом верну, когда проснется, — пробурчала Матрена себе под нос, и я тут же подскочила в постели.

— Никаких «потом»! Я голодная как волк. Давай сюда бульон, если не хочешь, чтобы я тебя слопала вместе с костями.

— Шутить изволите, барыня.

Однако в голосе сиделки — кажется, неожиданно для нее самой — прозвучал вопрос. Похоже, она уже не знала, чего еще может выкинуть выздоравливающая барыня. А вдруг действительно съест?

По правде говоря, я и сама не знала, чего от себя ожидать. Короткая дрема освежила, и сейчас я чувствовала себя куда лучше, чем полчаса — или сколько там прошло времени — назад.

И намного лучше, чем должна была бы чувствовать себя пациентка с сепсисом.

Мышечная слабость, спутанность сознания, тахикардия, давление под плинтусом. А у меня — голова ясная, встаю, соображаю, перевязку пережила. Нет, не как огурчик, конечно. А как человек, выздоравливающий после тяжелой болезни.

Электролиты? Недавно выпила. Слишком быстро для эффекта.

Сон? Полчаса — не восстановление.

Значит — кризис миновал раньше. До меня. Организм уже шел на поправку, когда я… в нем оказалась. Или дело в самом переносе? Пришла новая хозяйка, привела хозяйство в порядок. Красивая теория. Недоказуемая. И совершенно ненаучная.

Ладно. Версия рабочая: попала на восходящую динамику, добавила электролиты и минимальный здравый смысл, отказалась от передовых достижений местной медицины, и этого хватило для того, чтобы сильный молодой организм, страстно желающий жить, уцепился за свой шанс.

По крайней мере в этом объяснении нет мистики.

Но расслабляться рано. Эйфория после сепсиса — известная ловушка. Сегодня хорошо, завтра — откат. Не геройствовать.

— Давай бульон, — повторила я. — И не смотри так. Я не кусаюсь. Пока.

Матрена извлекла откуда-то деревянный складной столик, пристроила его ко мне в постель. Подала бульон и сухари.

Я прикрыла глаза, вдыхая аромат. Настоящий куриный бульон — не из бройлера с гипертрофированными ляжками, и уж тем более не святотатство под названием бульонный кубик. Янтарные круги на поверхности.

Я осторожно отпила из бульонной чашки.

В последний раз такой бульон я пробовала у бабушки в деревне. Жесткая, жилистая деревенская птица, которую невозможно прожевать и после того, как она варилась несколько часов на медленном огне — даже не побулькивая, а чтобы жидкость едва колыхалась. Морковь. Корень петрушки и сельдерея. Немного перца. Соли в меру.

С белыми сухарями, ароматными и хрустящими. Пища богов. Нет, лекарство богов.

До чего же жить хорошо, оказывается!

Какое-то время я не могла произнести ни слова — слишком уж была занята едой. Самым сложным стало не слопать все в один прием, а медленно, неторопливо наслаждаться процессом.

Чтобы желудок, постившийся невесть сколько, принял человеческую еду как надо, а не вывернул обратно.

— Позови Тихона Савельевича. И подай мне кошелек.

Обычно чаевые на кухню отправляли и хозяева, и гости после особо удавшихся званых обедов или ужинов. Но такой бульон заслуживал чаевых.

Хотя бы потому, что его просто приготовили и не пытались мне рассказать, что это вредно, нельзя и вообще я все делаю неправильно.

Матрена замерла. Лицо вытянулось.

— Не надо, барыня. Тихон Савельевич… Он занят сейчас. Ужин готовит.

Я подняла бровь.

— Занят? Настолько, что не может на минуту отвлечься?

— Ну он… — Матрена посмотрела на меня честным-пречестным взглядом, означающим, что сейчас гарантированно начнут врать, и сказала: — У него там блюдо сложное.

— Угу, — кивнула я. — Консоме а-ля рюс, сферифицированное в вакууме.

— Да-да, оно самое, — с явным облегчением закивала Матрена. — Говорит, жуть какое сложное, чуть отвлечешься — и все насмарку. Барин гневаться будет за перевод ингре…

— Ингредиентов, — подсказала я.

Барин вообще не вникал в закупку продуктов и подобные вещи. Человек, который держит в голове бюджет целой губернии: дороги, казенные постройки, жалованье, подряды и тому подобное, — впихнуть в нее еще и кухонные счета просто не способен. Голова не резиновая. Андрей полагал, что всем этим должна заниматься жена.

Анна полагала, что для этого и существует экономка — в конце концов, ей жалование платят.

— Да уж, — продолжала я все тем же притворно понимающим тоном. Сохранять серьезное лицо становилось все труднее. — Альгинат натрия для сферификации — штука дорогая и редкая. Поди, из самого Парижа возят.

— Уж то мне неведомо, барыня, — сказала Матрена. — Однако ж, сами понимаете, Тихона Савельевича сейчас отрывать от работы… как бы барин не разгневался.