Тяжелый случай (СИ). Страница 40

Оставим ключи у экономки. Но мне нужно, чтобы я могла зайти в любую кладовую в любое время дня и ночи. Без предупреждения.

Андрей чуть прищурился, ожидая продолжения.

— Я не хочу ждать под дверью, пока Серафима Карповна соизволит найтись, одеться и принести ключи, — жестко сказала я. — И не хочу, чтобы она успевала навести порядок до моего прихода. Мне нужен приказ: по первому моему требованию кладовые должны открываться немедленно. Кем угодно, кому она доверит ключи, если сама занята. А если кладовая закрыта, а экономки нет — я распоряжусь выломать дверь, а стоимость замка и восстановления вычту из ее жалования.

Уголок его губ едва заметно дернулся — то ли в нервном тике, то ли в попытке скрыть усмешку.

— Радикально.

— И еще одно. — Семь бед — один ответ. — Распорядись, чтобы во все сундуки, лари, шкафы и подобное положили лист бумаги и карандаш. Что-то взяли из сундука, хоть иголку — сразу же записали на листе и тут же подсчитали остаток.

Он нахмурился.

— Это двойная работа. Зачем?

— Затем, что так проще учитывать и сверять расходы. И сложнее предъявлять господам идеальную картинку, далекую от реальности.

— Для подобных обвинений нужны веские основания. — медленно произнес он.

Я пожала плечами.

— Потому я и не обвиняю. — Просто настоятельно прошу улучшить систему учета.

Андрей ответил не сразу, и не надо было читать мысли, чтобы понять, что именно крутится у него в голове. Два года жена не интересовалась хозяйством, и экономка прекрасно держала дом. Согласиться с женой сейчас — показать экономке, что ее единоличная власть закончилась. Не согласиться — продемонстрировать, что наемная прислуга в доме главнее жены. Возможно, в его представлениях о мире так и было. Но готов ли он заявить жене об этом прямо и, что куда важнее, выдержать неминуемые последствия?

Скандалить я, кстати, тоже умею. Не люблю, но умею. Видимо, Андрей понял это по моему лицу, а может, хватило прежнего опыта.

— Я распоряжусь. — Он встал. — С твоего позволения.

Он замер в дверях.

— Надеюсь, я об этом не пожалею.

Я пожала плечами. Не говори «гоп» и так далее, тем более что задачка у меня та еще. Тринадцать дней. Внушительная — в теории, но на самом деле не такая уж серьезная сумма. Экономка, которая скоро узнает: ее диктатура в доме закончилась. И муж, который мне не доверяет, но слишком задолбался тащить все на своем горбу единолично.

Отличный расклад. Просто превосходный.

Глава 26

Дверь за мужем закрылась. Я позволила себе откинуться на спинку кресла и прикрыть глаза.

Полторы недели до бала. В голове закрутились мысли: меню, приглашения, потоки еды, потоки людей, смета…

Стоп.

Я только что закончила один не очень простой разговор, и сегодня мне предстоят еще минимум два подобных. Мозгу надо переключиться. На что-то, у чего не будет двойного, а то и тройного подтекста, как при этих светских, чтоб их, беседах.

Скажем, на учетные книги Анниного — или теперь следовать думать «моего»? — имения.

Имение, конечно, громкое слово. Усадебный дом в один этаж с мезонином — подобные и в наше время можно встретить на старых городских улицах, пока их не снесли, чтобы понастроить человейников. Какое-то хозяйство при нем. Немного барской пашни, луг, клочок леса и деревенька на шесть дворов — вот и вся Сосновка.

Раз в сезон приказчик присылал пухлый конверт с отчетом. Анна заглядывала в конец, ругалась, глядя на строку «убытки», и запихивала конверт в шкатулку, предназначенную для корреспонденции. Ее-то я и велела сейчас принести Марфе.

Крышка шкатулки подпрыгнула, едва я повернула ключик в замке. Вороху бумаг явно было тесно в ее недрах.

Я начала перебирать содержимое. Билеты в Каменный театр и Александринку с программками спектаклей. Карточки-приглашения на балы и приколотые к ним засушенные цветы, когда-то украшавшие платья. Анна перебирала их, как перебирают старые фотографии — когда ей становилось «тошно от провинциальных рож». Листы тонкой бумаги, исписанные бисерным почерком — от заклятых подруг, оставшихся в Петербурге. «Ах, ma chère, как жаль, что вы сейчас не с нами и не могли видеть великолепия этого бала!» Вырезки из Journal des Demoiselles и картонки с приколотыми кусочками кружев, бархата и шелка.

И где-то на самом дне этого архива неслучившейся жизни несостоявшейся светской львицы нашлись шесть плотных конвертов из дешевой серой бумаги, провонявшей табаком.

Я кликнула Марфу.

— Забери это барахло, — я указала на кипу бумаг и тканей, лежавших передо мной, — и сожги.

Она ахнула.

— Что вы, барыня, вы же…

Слишком часто барыня лила слезы над этим «барахлом».

— Сожги, — повторила я. — Старая жизнь закончилась. Начинаем новую с чистого листа.

Хотя кого я обманываю? Старая жизнь еще долго будет подкидывать сюрпризы, которые придется разгребать. Однако это не повод превращать комнаты в музей никому не нужного хлама.

Марфа с поклоном собрала бумаги и исчезла.

Я начала раскладывать отчеты приказчика, сортируя по датам.

Если эта недвижимость совершенно безнадежна, проще ее продать, а деньги положить в банк под процент или инвестировать… в смысле войти в долю к какому-нибудь купцу. Если же в имении все не так плохо, как казалось, значит, заставлю его приносить деньги. Так или иначе, у меня появится собственный небольшой капитал, не зависящий от настроения мужа.

Последнее письмо было датировано началом ноября. Я покопалась в памяти предшественницы, но то ли она не потрудилась запомнить такую мелочь, как отчет приказчика с итогами года, то ли он просто не приходил. Впрочем, зима еще не закончилась.

Осенний отчет даже лучше. Итоги хозяйственного года здесь подбивали поздней осенью, когда зерно не только обмолотили, но и измерили, излишки, если они были, продали на ярмарке или купцам и становилось более-менее понятно, на что придется жить до следующего урожая.

Я развернула листы. Почерк у приказчика, Прохора Ильича, был размашистый, с завитушками, но довольно разборчивый.

Недоимки — мужики в очередной раз не заплатили оброк. У одного корова сдохла, «боженька недоглядел», другой по пьяни избу спалил, и хорошо, что на соседние дома не перекинулось, третий упал и голову расшиб, полмесяца пролежал в самую страду… прямо не деревня, а какое-то проклятое место, где ни одного дня без происшествий.

Сжато зерна… я совершенно ничего не понимала в урожайности пшеницы, ржи и прочей гречихи. Сам-полтора — это нормально? Кажется, чудовищно мало. Отложить на посев столько же, сколько засеяли в прошлом году, и остается треть урожая, на которую надо как-то жить. Даже не на продажу — на еду не факт, что хватит. Ленинградская область, в смысле окрестности Санкт-Петербурга, где стояло именьице, конечно, находится в зоне рискованного земледелия, но это что-то уж чересчур рискованное.

Я подтянула к себе лист бумаги и сделала пометку. Во-первых, разобраться с нормами урожая. Во-вторых, если окажется, что приказчик не врет, велеть не тратить время на хлеба. Картошка тоже дает калории. Чтобы не делать ставку на монокультуру — о картофельном голоде в Ирландии слышала даже Анна — добавить ячмень, горох и репу. А барские земли засеять травой. Хорошей кормовой травой. В Санкт-Петербурге просто-таки стада лошадей. Извозчики, гвардия, выезды вельмож и прочих более-менее состоятельных горожан. И этим лошадям нужно что-то есть. К весне цена на сено должна взлетать до небес. Да и моим коровам не придется его покупать…

Стоп, что значит покупать? Я мрачно изучила слезный рассказ на пару страниц о том, как сено не смогли запасти: сопрело из-за дождей.

И как, спрашивается, проверить погоду в Петербурге прошлой осенью без интернета? Я ругнулась и перевернула страницу.

«От пяти коров за месяц август собрано масла сбитого — один пуд и два фунта».

Я моргнула. Потерла глаза, решив, что от усталости вижу что-то не то. Снова посмотрела на цифру. Один пуд и два фунта. Семнадцать килограммов с небольшим.