Тяжелый случай (СИ). Страница 36

Святая простота. Она искренне хотела выставить мужа ударником капиталистического труда, а вместо этого сообщила всем присутствующим: Градов не контролирует младшего брата, и даже его собственная жена это подтверждает.

Муж не повернулся к ней. Вообще никак не дал понять, будто услышал. Словно муха прожужжала.

— Анна Викторовна… — Она переключилась на меня, ища спасения в светской болтовне. — У вас такой чудный повар! Этот суп — просто прелесть, я даже не знаю…

На этом месте она поперхнулась собственным восторгом, наткнувшись на взгляд мужа. И тут же потупилась, заливаясь краской. По шее пошли характерные пятна. Судя по всему, восторгаться едой в этом семействе было так же неприлично, как и иметь долги.

Классическая драма мезальянса. Муж, который женился на кошельке, но ненавидит его за то, что кошелек оказался живым и разговорчивым. Жена, которая каждым словом пытается заслужить одобрение, а вместо этого с каждым словом закапывает себя глубже.

— Благодарю, Анастасия Федоровна, — сказала я мягко, пытаясь вывести ее из-под удара. — Непременно передам Тихону вашу похвалу. Он будет польщен.

Тихон, замерший у буфета, остался монументально неподвижен, но я была уверена — оценил. Анастасия благодарно улыбнулась. Быстро, украдкой, пока муж отвернулся к Андрею. И тут же, не переводя дыхания, выдала новую порцию светского динамита:

— Между прочим, слыхали, что старая Гаврилова преставилась?

Градов стиснул вилку так, что теперь это могли заметить все. По негласному кодексу дворянского приличия за столом полагалось порхать по верхам, не задевая крылом ни покойников, ни долгов, ни прочей неудобной правды жизни. Вывалить такое во время перемены блюд — все равно что высморкаться в накрахмаленную салфетку.

— У нее ведь приживалка жила? — Петр Семенович честно попытался спасти ситуацию, развернув разговор в сторону живых. — Что с ней?

— Бедная Ирина Константиновна совсем потеряла голову, — подхватила Арсеньева.

Тон у нее был специфический. С таким клиническим интересом врачи обсуждают редкую патологию: для науки случай ценный, а больному уже ничем не поможешь.

— На почту зачем-то устроилась служить. Молодой женщине без покровительства следует быть осторожнее. Город маленький.

Она коротко мазнула по мне взглядом и вернулась к тарелке. Намек был прозрачным: любая моя осечка станет достоянием общественности раньше, чем успеет остыть этот суп. Будто я сама этого не понимала.

— Истинно так, — кивнул отец Павел. — Город маленький, каждая душа на виду. В том и благо: легче помочь нуждающемуся, если знаешь о его нужде. Не так ли, Анна Викторовна?

Он повернулся ко мне, голос звучал мягко, по-отечески. Но за этой пастырской ширмой я видела все тот же взгляд, что и перед соборованием. Цепкий интерес профессионала, привыкшего сканировать души на предмет скрытых дефектов. Болезнь — испытание, которое меняет людей, так какова ты сейчас, голубушка Анна Викторовна?

— Совершенно верно, отец Павел, — ответила я, выдержав его взгляд. — Именно поэтому я рада, что вы согласились сегодня отобедать с нами. В маленьком городе так важно, чтобы духовный пастырь знал свою паству. Тогда и лишних расспросов не потребуется.

Он едва заметно улыбнулся и склонил голову. Мы поняли друг друга: я признала его право наблюдать, он — мое право не исповедоваться прямо над супницей.

Хрустады оказались обычными гренками из белого хлеба. Но пауза при перемене блюд пришлась кстати: она позволила немного выдохнуть. Или перегруппироваться.

— Прекрасное варенье, — подал голос Белозерский, изящно подхватив хрустаду. — Ваши ручки, Анна Викторовна?

— Экономка, Серафима Карповна, — ответила я, не давая ему шанса на пустой комплимент. — Я передам ей вашу похвалу.

— Передайте ей мое восхищение. В Петербурге за такое варенье готовы убивать.

— Князь, вы мрачно шутите для воскресного обеда. — Арсеньева поджала губы, демонстрируя легкое неодобрение.

— Елизавета Михайловна, это не шутка. Это горький опыт человека, у которого дважды уводили банку крыжовенного прямо из-под носа.

Петр Семенович хохотнул — на этот раз вполне уместно. Даже Градов шевельнул уголком рта. Анастасия Федоровна улыбнулась — осторожно, будто проверяя, не нарушила ли она какую-нибудь очередную заповедь мужа.

— Кстати о варенье! — оживился Петр Семенович. — На днях в лавке Шубина купил клубничного. Отменное. Рекомендую.

Анастасия Федоровна выпрямилась, будто палку проглотила. Она — урожденная Шубина. И сейчас ей при всех ткнули в нос лавочным происхождением богатства.

— Между прочим, о Федоре Степановиче Шубине. — Петр Семенович понизил голос до того доверительного полушепота, который слышен даже в соседней комнате. — Говорят, он к Вересаевой сватов засылал. Тетка ее согласилась, а девица, узнав об этом, слегла. Еще бы, дворянская дочь — и за купца!

Повисла тишина. Такая густая, что ее можно было намазывать на гренки вместо того самого варенья.

Градов ел. Спокойно, размеренно, с безупречной осанкой. Только гренка под его ножом хрустнула так, словно ей свернули шею.

Арсеньева изучала хрустаду с выражением глубочайшей сосредоточенности. Не она вывалила — руки чистые. Но и останавливать дурака не стала. Зачем? Купеческой дочке напомнили о ее месте, Градову — о мезальянсе, а Елизавета Михайловна тут совершенно ни при чем.

— В моей губернии, — негромко сказал Андрей, прерывая этот спектакль, — браки совершаются по закону. А слухам место на базаре, а не за столом.

Петр Семенович поперхнулся. Дошло.

Белозерский невозмутимо намазывал варенье на хрустаду, но я была готова поспорить — запоминал. Этот столичный гость коллекционировал чужие осечки, как бабочек на булавках.

— Никто не сомневается, что в нашей губернии все в надежных руках. — Арсеньева промокнула губы салфеткой. Комплимент Андрею был своевременным — аккуратная попытка замять конфуз с Шубиным. И тут же, не меняя тона: — Кстати, Анна Викторовна, а как же масленичный бал? Весь город ждет. Или в этом году…

Она не договорила. Это «или в этом году» повисло в воздухе. Арсеньева прощупывала почву: хватит ли у меня сил держать лицо или я сдамся прямо сейчас.

«…Или в этом году бала не будет, потому что губернаторша еле жива?»

Мы с Андреем встретились взглядами через стол. В его читалось только ожидание, без тени поддержки. «Ну давай, докажи, что ты справишься». Я улыбнулась. Он отвел глаза первым.

— Разумеется, масленичный бал состоится.

Раз местному обществу не удалось сплясать на моих поминках, пусть пляшут на балу.

— Но времени совсем немного. — Арсеньева склонила голову, в ее голосе прорезалось фальшивое сочувствие.

— Достаточно, если не тратить его на пустые волнения.

— Тринадцать дней! — Анастасия Федоровна ахнула, мгновенно ожив. Еще минуту назад сидела бледной тенью, а тут — платье! Бал! — Боже, я еще даже не…

Она осеклась, в который раз порозовев до самых ключиц. Градову уже не нужно было дрессировать жену. Она сама прекрасно справлялась, замолкая по первому движению его бровей.

— У мадам Дюваль золотые руки, — подсказала я, стараясь разрядить обстановку.

Градов скрипнул зубами. Расценки у мадам Дюваль были такие, будто она шила из чистой золотой канители. Я сделала вид, что не заметила его реакции.

— Уверена, она уже готовит что-то восхитительное для половины Светлоярска.

— Для всего Светлоярска, — мягко поправила Арсеньева. — Других портних такого уровня у нас нет.

Она помолчала, глядя на меня с таким участием и заботой, почти материнской, что впору было поверить.

— Анна Викторовна, дорогая, а вы уверены, что вам стоит так себя утруждать? Вы ведь только встали с постели. Если вам нужна помощь или совет — я всегда к вашим услугам.

«Сдайся, — перевела я про себя этот выпад. — Признай, что не потянешь, и я возьму вожжи в свои руки. А весь город увидит, что губернаторша без старой Арсеньевой не способна даже меню составить».