Тяжелый случай (СИ). Страница 35

Я посмотрела на мужа через два с половиной метра белоснежной скатерти. Он ответил мне нечитаемым взглядом.

Тихон начал обходить гостей, расставляя перед ними тарелки с супом.

— Рад, что вам удалось выбраться в такую погоду, господа, — сказал Андрей, когда все расселись. — Дороги нынче не балуют.

— В это время года дороги никогда не балуют, — отозвалась Елизавета Михайловна.

— Но если ехать ради возможности узнать, что наша прекрасная хозяйка на ногах, никакая дорога не покажется трудной, — вставил Петр Семенович.

Началось. Светская беседа — это танец на минном поле: один неверный шаг, и тебя разорвет в клочья.

Что ж, потанцуем.

Глава 23

— Вы слишком добры, Петр Семенович. — Я изобразила благодарную улыбку, вовремя проглотив рвущееся на язык «для тарелочника». — Однако новости в нашем городе разлетаются стремительно. Не успеешь чихнуть, а на другом конце Светлоярска уже обсуждают вышивку на твоем носовом платке.

И уж за прошедшие дни точно успели перемыть губернаторше все кости так, что ей бы непрерывно икалось, не лежи она без чувств.

— Истинная правда. — согласилась Арсеньева. — Город маленький, оттого любое событие обретает масштаб. Особенно если связано с такими… значимыми персонами. И все же, Анна Викторовна, вы прекрасно выглядите для выздоравливающей.

В переводе со светского на человеческий — краше в гроб кладут.

— Молодость — великое дело.

Она промокнула губы салфеткой. «Когда больше нечем похвалиться» повисло невысказанным над столом.

Память услужливо подбросила: чай, визит, оброненное через плечо «ах, Елизавета Михайловна, вы утомительны». Два года назад, когда губернатор с супругой только-только приехали в Светлоярск. Спасибо, дорогая Анна. В сепсисе ты не виновата, но минное поле из оскорбленных дам — твое наследство.

— Молодость — недостаток, который быстро проходит, вам ли этого не знать, — откликнулась я. — К счастью, на смену ей приходит здравый смысл. Надеюсь, когда он заглянет ко мне, задержится так же надолго, как и у вас.

Она едва заметно приподняла бровь: не ожидала. Разумеется. В картине мира прежней Анны все, кто старше тридцати, числились живописными руинами, не стоящими вежливой беседы.

— Поживем — увидим, — сухо, без улыбки отозвалась Арсеньева, явно пересматривая свои планы на атаку.

— Разумеется, — кивнула я.

Тихон поставил передо мной тарелку с консоме — прозрачным, с янтарными кругами жира. От тарелки поднимался пар, распространяя умопомрачительный запах. Желудок тут же потребовал, чтобы в него немедленно влили все содержимое тарелки. Но пришлось стиснуть зубы и взять ложку правильно. Есть медленно, изящно, поддерживая беседу. Изо всех сил делая вид, что рука дрожит не от звериного, проснувшегося после болезни голода, а исключительно от светской томности.

— Князь, — Андрей обратился к Белозерскому тем спокойным тоном, каким вел все светские разговоры, — как вы находите наш город?

— Нашел его с трудом. — Белозерский чуть улыбнулся. — Ямщик уверял, что дорога здесь единственная и ведет прямиком к дому губернатора. Но мы умудрились застрять в сугробе где-то посреди скотного двора, а потом трижды заблудиться, прежде чем выехали к заставе. Видимо, пути к власти в провинции более извилисты, чем в Петербурге. В этом есть что-то метафизическое.

Отец Павел негромко хмыкнул.

— Промысел Божий, князь. Не более того.

— Ну вот, а я-то грешил на ямщика.

Петр Семенович хохотнул. Анастасия Федоровна улыбнулась широко, радостно, как ребенок, которому показали фокус. Градов не улыбнулся вовсе.

— И все же вы добрались, — сказала я. — А значит, ямщик не так плох.

— Или я не так требователен. — Белозерский повернулся ко мне. Глаза у него оказались внимательные, ледяного голубого оттенка — и посмотрел он на меня чуть дольше, чем положено правилами приличия. — В Петербурге привыкаешь к определенному уровню неудобств. После тамошних мостовых ваши дороги — просто увеселительная прогулка.

Хорош. Из той породы мужчин, перед которыми женщины теряют волю и рассудок с первого взгляда. Но стоит ему открыть рот — чары рассеиваются. Под безупречными манерами скрывается язвительная едкость чужака, которому до смерти осточертело наше захолустье, но он почему-то остается здесь.

— Так вы надолго к нам, князь? — Арсеньева спросила это так, словно интересовалась погодой. Но я заметила, как она чуть подалась вперед — едва, на четверть дюйма.

— Как Бог положит, Елизавета Михайловна. У меня здесь дом тетушки, Марии Алексеевны. Она просила присмотреть за хозяйством в ее отсутствие.

Присмотреть за хозяйством. Из Петербурга. Как мило. Мария Алексеевна Белозерская, если память предшественницы не врала, была дамой вполне состоятельной и имела управляющего, прекрасно справлявшегося без ее племянников. Значит, у князя свои причины торчать в нашем захолустье. Либо он от чего-то бежит, либо к чему-то подбирается. Возможно, и то и другое.

— Марья Алексеевна — единственная из моих родственниц, кто пишет мне письма длиннее трех строк. Я в неоплатном долгу.

— Переписка с родственниками — лучшая из добродетелей, — вставил отец Павел. — Жаль, не всякому дано ее оценить.

Сказано было в пространство, и глядел он в свою тарелку. Но Градов чуть дернул плечом — быстро, почти неуловимо. Кто-то не пишет писем. Или пишет не те. Младший братец Серж, любитель загулов и художественного разврата?

Тихон убрал суповые тарелки и начал обносить крокетами и суфле. Передо мной встало суфле из картофеля с ершовыми филеями. Я кивнула, благодаря. Взяла вилку. Пальцы чуть дрогнули. Будем надеяться, что никто этого не заметит.

Арсеньева, получив от меня не ту реакцию, на которую рассчитывала, перевела прицел на территорию побезопаснее.

— Взять хотя бы новую машину, которую на днях ждут в типографии. Говорят, станок размером с телегу, работает без пара, а печатает за пятерых. Рабочие, сказывают, крестятся, когда мимо ходят.

В маленьких городах информация — единственный ценный ресурс, и Елизавета Михайловна явно привыкла чувствовать себя монополистом на этом рынке.

— Прогресс не остановить, Елизавета Михайловна, — ровным голосом отозвался Андрей, не поднимая глаз от тарелки. — Губерния должна развиваться. Если машина справляется лучше людей, значит, она полезна.

Андрей приложил ее этим «полезна», как тяжелой казенной печатью — чтобы всякая охота болтать о бесовщине высохла на корню. Арсеньева правила приняла без возражений — просто перехватила поудобнее воображаемый скальпель и развернулась к цели посочнее.

— Безусловно, Андрей Кириллович. Но люди такие люди — всегда найдут повод для волнений. Вот, к примеру, молодое поколение. Константин Дмитриевич, — она елейно улыбнулась Градову, — как поживает ваш братец? Слышала, в художественном училище он делает… поразительные успехи. Говорят, его темперамент известен уже всему Светлоярску.

В самом деле, какой интерес обсуждать железки, когда можно пройтись по кому-нибудь из присутствующих. Под видом искренней заботы пожилой дамы Градову только что сообщили, что все знают: его младший брат — транжира и пьяница, который вот-вот пустит семью по миру.

Градов не моргнул. Только кончики пальцев, стиснувшие нож, на мгновение побелели. Весь этот аристократический фасад держался на одном упрямстве. Позорные долги отца и выходки брата были семейной тайной Полишинеля, которую полагалось игнорировать за столом.

— Сергей ищет свой путь в искусстве, — сухо произнес Градов. — Все молодые творцы прошли в своей жизни период бурь.

Голос у него стал сухим и абсолютно плоским. Тон человека, который уже нащупывает перчатку в кармане, но из последних сил держит себя в рамках приличий. Арсеньева, впрочем, и не собиралась продолжать. Свою дозу яда она уже впрыснула и теперь с видимым удовольствием наблюдала за результатом.

— Ой, а Костя так много трудится! — вдруг звонко встряла Анастасия Федоровна. — Ему совсем некогда следить за Сержем, правда же, Костя?