Тяжелый случай (СИ). Страница 19

— Барыня, так он дымить будет!

— Пусть принесут вскипяченный и заглушенный. Я не желаю в следующий раз гадать, подадут ли мне кипяченую воду, как я требую, или Федора опять решит, что лучше меня знает.

Повар ждать себя не заставил. Поклонился в дверях. Низкий, коренастый, с лицом, испорченным оспой, он походил на кого угодно, но не на талантливого кулинара. Разве что руки со следами ожогов и шрамами от порезов выдавали его профессию.

Тихон выпрямился у порога с таким видом, будто его вызвали на эшафот и он надеется умереть с достоинством. За время беременности барыня изрядно помотала ему нервы требованиями бланманже из клубники в январе или маринованной серны под пикантным соусом посреди ночи.

— Тихон Савельевич, проходите.

Он упрямо поджал губы. Поклонился.

— С вашего позволения, я тут постою, Анна Викторовна. Чего изволите?

— Вчера я попросила, чтобы мне приготовили бульон.

Он едва заметно нахмурился. Судя по всему соображал, как бы вежливо сформулировать, что ему никто мою просьбу не передал. Я не оставила ему возможности начать оправдываться.

— Андрей Кириллович решил не беспокоить вас и послал за бульоном в ресторацию.

Тихон дернул подбородком. Такой вариант ему тоже не понравился.

— Бульон был хорош, однако вы можете лучше.

— Благодарю. — Он поклонился, однако на лице его было написано: «Раньше ты так не считала».

— Если вдруг моему супругу, губернатору, доведется принимать у себя государя императора, обед — единственное, по поводу чего он будет абсолютно спокоен.

Мне не пришлось кривить душой, когда я это говорила. На месте Анны я бы всерьез забеспокоилась по поводу фигуры, с такой-то едой. Впрочем, Андрей как-то умудрялся не толстеть.

С другой стороны: никаких чипсов, никаких перекусов между делом, про пивасик вечером и говорить не стоит. Плюс ежедневная верховая езда, плюс фехтование «для сохранения осанки» и гимнастика, «чтобы разогнать кровь». Все просто и очевидно — если подумать.

Тихон моргнул.

— Благодарю вас, Анна Викторовна, — осторожно произнес он.

Все еще ждал подвоха.

— Тихон Савельевич, вы наверняка знаете, что я тяжело болела.

— Я рад видеть вас в относительно добром здравии.

— Вы правы, относительном. Григорий Иванович предрекал мне умереть к сегодняшнему утру. Я намерена жить, ему назло. — Я заговорщически улыбнулась. — Думаю, вы меня в этом понимаете.

Он кивнул. «Назло» — это он понимал, еще как.

— Больше того, я намерена выздороветь. И выздороветь мне надо к Масленице, чтобы губернаторский бал прошел как подобает. Это меньшее, чем я могу отплатить моему мужу за заботу обо мне во время болезни.

Отплатить мне ему, конечно, хотелось за наш последний разговор хотя бы, но уж точно не балом. Ладно, будем считать, что это не вранье, а корректировка отчетности.

— Прошу прощения, Анна Викторовна, я не понимаю…

— … при чем здесь вы? При том, что главное мое лекарство сейчас — это еда. И оно исключительно в ваших руках.

— Едой часто пренебрегают, — произнес он с видом человека, которого наконец-то оценили по достоинству. — А ведь пища, приготовленная со вкусом из хороших и свежих припасов и употребляемая своевременно в умеренном количестве, укрепляет силы и успокаивает мысли и чувства. Смело можно сказать: она служит первым условием к приобретению здоровья.

Наверняка это была цитата. Кого-то из кулинарных авторитетов. Но эта цитата оказалась очень кстати.

— Вы совершенно правы, Тихон Савельевич. Однако беда в том, что мой желудок сейчас — как печь, которую десять дней не топили в морозы. Если сразу бросить толстое полено — угаснет, а то и печь растрескается. Нужно начинать с малого. Сначала щепки. Потом, когда разгорится, можно подкладывать дрова покрупнее.

Он чуть наклонил голову.

— Правильно ли я вас понимаю: что-нибудь легкое, не сильно обременяющее желудок?

— Именно так. Нежирное, теплое. Без жареной корочки и без пряностей.

— Пряности придают блюду изысканность, — осторожно возразил он.

— Я уверена, вы сможете справиться и без них. Что касается состава блюд: мне нужно мясо. Каши дают энергию, но мясо, яйца, творог, птица и рыба — то, что позволяет телу восстанавливать себя.

На его лице появилось выражение человека, которому подкинули сложную — но интереснейшую! — задачку.

— Правильно ли я вас понял? Птица, телятина, речная рыба — судак или щука? Осетр слишком жирен, как я полагаю.

— Совершенно правильно, — обрадовалась я. — На гарнир крайне желателен печеный картофель. Из питья — крепкие компоты из кураги или яблок.

Надо же мне восстанавливать калий, не заставляя себя пить настой золы.

— Еще был бы неплох капустный рассол.

— Рассол, Анна Викторовна? Один из прежних моих господ любил его с похмелья.

— У меня не похмелье, но принцип тот же. Дать телу вещества, которые оно потеряло, борясь — в случае вашего прежнего хозяина — с ядами, которые образуются от чрезмерной выпивки. В моем — из-за болезни. И еще, мне понадобится особое питье.

Я коротко пересказала ему рецепт раствора с электролитами. Повар спорить не стал. Наверное, потому, что в этом варианте золы не было.

— Будет сделано, Анна Викторовна. Какие еще у вас пожелания?

— Больше никаких.

Он помолчал, прикидывая что-то в уме.

— Тогда я бы предложил так. Через полчаса подать вам яичницу в чашках…

— Я просила без жареного, — напомнила я.

— Яичница в чашках готовится следующим образом: отбить яйца в кастрюлю, добавить немного сливок…

— Молока.

— Да, вы правы. Взбивать на плите венчиком, пока не начнет густеть. Переложить в сотейник, поставить в горячую печку, пока не поднимется. Заколеровать верх горячей лопаткой… впрочем, если желаете, без этого можно обойтись.

— Обойдемся, — подтвердила я.

— Далее бульон, как вы и желаете, в течение всего дня. Жир я сниму и приготовлю белые сухари. Не сдобные.

Я кивнула.

— К обеду суп-пюре из кур, протертый. Раки фаршированные, или экревис фарси.

— Рецепт?

— Раки, нафаршированные смоленской крупой. Поданные под белым соусом. В соус масло… — Он осекся. — Прошу прощения, Анна Викторовна, я увлекся. Вы просили нежирные. Тогда раки о натюрель.

— Они могут быть тяжеловаты.

— Кнели паровые из щуки. И картофель по-английски — истолченный с молоком. Обычно готовят вареный, но, раз вы просите, сделаю печеный.

— Так еще вкуснее, спасибо.

Он расплылся в улыбке и продолжил:

— Между обедом и ужином — суфле из творогу. На ужин — кнели куриные паровые и осмелюсь предложить бланманже миндальное.

— Тихон Савельевич, вы неподражаемы. Полагаюсь на вас полностью.

Он словно бы стал выше ростом.

— Благодарю вас, Анна Викторовна.

— Вы справитесь с отдельным столом для меня?

— О, не беспокойтесь. Ваш супруг не будет возражать, если я подам ему то же самое. Разница будет лишь в соусах и пряностях.

— Но именно они и меняют весь вкус.

— Вы понимаете. Я могу приниматься за работу?

— Конечно, идите.

Он замешкался у двери. Вынул из рук маячившей в проходе Марфы тяжелый самовар, огляделся.

— У окна, — подсказала я.

Марфа подхватила откуда-то табурет — видимо, принесла заранее, сбегав несколько раз туда-сюда, — поставила, где я указала. Тихон водрузил на него самовар и удалился.

Марфа проводила его ошалелым взглядом.

— Вы его заколдовали, барыня? Вместо того, чтобы ругаться, что в дверях маячу, помог.

— Я просто попросила его сделать то, что у него лучше всего получается, — улыбнулась я.

Марфа покачала головой, явно не в силах переварить эту мысль.

Остаток дня прошел размеренно и скучно. Еда, питье, сон. Сон — настоящий, крепкий, без бреда и жара. Организм хотел жить и, получив необходимый покой и пищу, вцепился в эту жизнь как мог.

Вечером, когда я снова делала упражнения — через усталость и проглатывая мат, — Марфа уже не крестилась. Только отворачивалась с видом человека, решившего не замечать странностей.