Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ). Страница 23

— Руки — прямо, — пояснил я. — Как две палки. Ноги чуть согнуты. Теперь медленно тянетесь грудью к полу, а копчик — назад. Не вниз, не вверх, а именно назад. При этом глубоко дышите. Носом — вдох, ртом — выдох.

Фрося усмехнулась:

— Ты сам‑то себя видишь, солдат картонный?

— Не важно, как я выгляжу со стороны. Главное, что моя спина сейчас замечательно себя чувствует, — ответил я. — А если вы попробуете, то и у вас так же будет. Только не надо резких движений. Все делайте осторожно, неспеша.

Она проворчала еще что‑то, но все‑таки встала у стола. Положила ладони на край — так, будто собиралась его перевернуть, — шагнула назад. Сделала первый наклон.

На середине движения замерла.

— Как ощущения? — спросил я.

— Тянет и ноет, — процедила она сквозь зубы. — Но не остро.

— Значит, вы все делаете правильно, — кивнул я. — Задержитесь в этом положении и досчитайте до десяти. Только не напрягайте спину. Просто ее растягивайте. Потом медленно выпрямитесь. И так три раза.

Она послушалась. На счет «шесть» у нее дрогнули плечи, на «восемь» она процедила сквозь зубы пару выражений, которые любая благочестивая прихожанка посчитала бы смертным грехом, на «десять» медленно выпрямилась, шумно выдохнув.

— Еще два раза, — напомнил я.

— Да чтоб тебя… — пробурчала она, но наклонилась снова.

К концу третьего подхода у нее выступил пот, но не столько от кухонного жара, сколько от непривычного упражнения на растяжку. Она медленно выпрямилась, уперлась кулаками в бока и отдышалась.

— Ну? — спросил я. — Как самочувствие?

Она осторожно пошевелила плечами, чуть прогнулась вперед‑назад.

— Боль есть, но вроде как тише стала. Не такая резкая, — нехотя признала она. — Как будто… ремень тугой натянули, а потом чуть отпустили. — Прищурилась. — Тебе откуда такие штуки известны? В книжках вычитал?

— В лазарете, — иронично отозвался я, пытаясь облечь вполне правдивый ответ в шуточную обертку. — Каждый день солдат по десять с такими болями приходили. Если спину не разминать — через год половина полка не поднимется.

— Ну-ну, конечно… А потом ты лично Императору руку жал, — фыркнула Фрося и отмахнулась, вытирая пот со лба.

Если честно, она сейчас была совсем недалека от истины. В те дни Император действительно был в ставке и лично пожал мне руку за «смелый и нестандартный подход» при успешном лечении одного генерала, которому пуля вошла в голову между виском и глазом и прошла навылет, повредив лобную долю.

— Второе движение, — продолжил я, пока она была еще под впечатлением. — Ладони на стол, ноги там же. Только теперь тянем не вниз, а наоборот — спину делаем сначала «горкой», а потом — «ямкой».

Я показал: округлил спину, как испуганная кошка, подбородок к груди, затем плавно наоборот — мягкий прогиб, плечи назад, голову вверх, взгляд вперед.

— Вот так, — сказал я. — Медленно. Без рывков. Вдох — когда горка. Выдох — когда ямка. Десять раз.

— Десять, десять… — проворчала кухарка, однако повторила. Первый раз вышло коряво: поясница зажималась, плечи двигались отдельно. К третьему циклу движения стали чуть мягче, к пятому — плавно нормализовались, подстроившись под дыхание.

На десятом она выпрямилась и осторожно потрогала рукой поясницу.

— Стреляет меньше, — с удивлением констатировала она. — И не в бок, а… по центру.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Ну и третье упражнение — самое простое. Но делать его лучше не здесь.

Она прищурилась:

— Это еще почему?

— Потому что придется лечь на пол. — И я с сомнением опустил глаза на неровный грязный каменный пол кухни. — Такая поверхность не годится. Она должна быть ровной и уж точно не каменной. Если такой пол как следует не прогреть, он принесет больше вреда, чем пользы. Подойдет деревянный пол, на который можно что-то постелить. Суть же упражнения вот в чем. Надо лечь на спину и подтягивать руками по очереди колени к груди, — пояснил я. — Одно, потом другое. Не задерживая у груди, а неспеша меняя. Дома. Вечером перед сном и утром, после пробуждения.

Она усмехнулась:

— Где ж я там развалюсь? Комнатка-то у меня маленькая. Это тебе не хоромы благотворительниц. Из деревянных поверхностей только стол, да сундук.

— На сундук тоже можно лечь, если сильно захотеть, — заметил я. — Главное — не позволять пояснице целый день жить только в одном положении. Вы ее все время сгибаете вперед над котлом. Вбок и назад она почти не двигается. Поэтому и болит.

Фрося посмотрела на меня как-то странно: словно на несносного щенка, который внезапно оказался прав.

— Слушай, Лис, — сказала она наконец. — Ты мне тут балаган не устраивай. У меня день с четырех утра, с этими, — она махнула в сторону столов, — чертятами. Потом дрова, потом вода, потом стирка. Какие еще коленки к груди, какие горки‑ямки. Спина ноет — да, но я и с ней все равно буду у котла, пока не сдохну. Да и денег у меня нет, чтоб к аптекарю бегать за мазями.

Вот мы и дошли до сути.

— Аптекари здесь не понадобятся, — спокойно сказал я. — Все, что вам нужно, уже есть у вас на кухне или у меня под рукой. Соль, мука, жир, капустный лист, чуть‑чуть уксуса… пара трав. Я могу сделать растирку и компресс. Вы будете втирать его на ночь, а утром — делать по три движения. И доживете до старости, не согнувшись в три погибели.

— Ага, — зло хмыкнула она. — Щас. Ты мне еще скажи, что чудо‑снадобье из капусты с салом сделаешь.

— Из капусты, сала, соли и полыни, — невозмутимо уточнил я. — И еще из горчицы, если достанете. Горчицу можете стащить у благотворительниц. Это у вас получится похлеще, чем у любого сироты.

Она замолчала. Слово «горчица» зацепило ее профессиональный слух. Без дешевой горчицы не обходилась ни одна уважающая себя городская кухня.

— Ладно. И что тебе надо взамен? — прищурилась она. — Только не говори, что делаешь это просто так. Бесплатно никто пальцем о палец не ударит.

Я быстро прикинул в уме.

С Фроси нельзя брать плату деньгами — слишком опасно. Да и не будет она платить какому-то там выскочке-сироте. Но можно попросить то, что ничего не будет для нее стоить, а для меня в текущих условиях станет бесценным подарком.

— Плата простая, — ответил я. — Во‑первых, вы меня лишний раз не шпыняете, если я вдруг попадусь вам под руку. Во‑вторых… — я сделал вид, что колеблюсь, — если у вас появятся продукты, выбросить которые жалко, а есть уже опасно… вы сначала покажете это мне. Я скажу, можно ли из них сделать что-нибудь полезное.

Фрося подняла брови.

— Полезное из тухлятины? У тебя совсем крыша поехала? — Она покрутила пальцем у виска. Однако в ее голосе прозвучало не только недоверие, но и маленькая толика любопытства.

— Из половины того, что здесь выбрасывают, можно сделать отвары, растирки, припарки, — спокойно ответил я. — А иногда и удобрение для целебных трав, которые можно где-нибудь незаметно выращивать. А у вас зато будет уверенность, что в котел идет только то, от чего дети точно к вечеру не сдохнут.

Последняя фраза попала точно в цель. Фрося любила ругаться и раздавать подзатыльники с оплеухами, но, несмотря на это, относилась к своему котлу очень серьезно. И мысль о том, что ее едой можно убить — даже косвенно — ей не нравилась. Но испорченную еду, полученную от нерадивого поставщика или благотворителя просто так не выкинешь. Если настоятель увидит — потребует отчета, а то и выгонит в шею. Приходилось, скрепя сердце, хоть как-то пускать ее в обиход.

— Ладно, ученый, — буркнула она. — Что тебе для твоей… — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — мази надо?

Я перечислил, загибая пальцы:

— Горстка крупной соли. Крупной, не мелкой. Ложка‑две сухой горчицы — если есть. Кусочек сала или жира, хотя бы с ладонь — старого тоже можно. Пара капустных листьев — тех, что посочнее, с жилками. Немного уксуса. Ржаная мука или отруби — для пласта. И тряпка — по возможности почище, хотя бы кусок старой простыни.

— А трава? — уточнила она.