Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ). Страница 22

Писарь склонился, посмотрел.

— Сойдет, — буркнул он. — Для реестров хватит.

Я отметил, что его собственные записи были куда хуже. И это меня вполне устраивало.

Пока он копался в шкафу, я краем глаза пробежался по столу: списки благотворителей, ведомости о приходе и расходе, описи имущества, жалобы, рапорты о смертности.

Смертность, кстати, была занижена. За минувшее время по обрывкам разговоров и букету общих болезней я уже успел понять: умирали чаще, чем значилось в книгах. Настоятель предпочитал не портить цифры. Полезная информация на будущее.

Но сейчас меня интересовали не бумаги, а то, что было под ними.

Пол.

Кабинет настоятеля, где я был утром, находился в конце этого же коридора. Узел подпитки располагался под ним, но поле от него расходилось по всей длине здания. Здесь, в канцелярии, эфир был чуть слабее, но все равно намного гуще, чем в общей спальне.

Пока переписывал формы, я прощупывал пол ногами. Детская стопа — хороший датчик: через нее легко проходила любая вибрация.

Из одного места, ближе к стене с иконами, исходило едва ощутимое тепло. Там эфир стекался плотнее. Значит, один из контуров от узла шел прямо сюда. Возможно, тут стоял не просто киот с иконами, а маленький вспомогательный фокус.

Я почувствовал и запомнил это место, даже не поднимая головы.

Работа оказалась нудной, но полезной. Я переписывал одни и те же фразы, но между строк вылавливал то, что в будущем могло стать рычагами: имена купцов, суммы пожертвований, даты приезда проверяющих из епархии. Несколько фамилий мне показались знакомыми — я когда‑то видел их на заседаниях Синклита.

Где‑то там, в другом конце города, эти люди считали, что контролируют такие места, как Никодимовская яма. А здесь, в этой самой яме, я начинал понимать, насколько они далеки от реальности.

К полудню у меня заныла спина. Слабое тело плохо переносило долгие часы сидения так же, как тяжелую физическую работу. Я попросил отойти в нужник — писарь махнул рукой, даже не взглянув на меня. Для него я уже стал чем‑то вроде элемента интерьера: полезный предмет, который делает за дьячка его грязную работу.

Вместо того, чтобы идти прямиком к выходу, я свернул чуть в сторону — к той самой стене с иконами. Там стоял высокий, темный киот, а перед ним — подставка для свечей.

Я оперся рукой о стену, делая вид, что пошатнулся, и тут же устремился вниманием вниз.

Под досками, под слоем известки и дерева шел контур. Сеть из тонких, но мощных нитей эфира, завязанных в рунный узел где‑то под центральной иконой. Узел дышал медленно и уверенно, как сердце большого животного.

Вот он, придаток приютской «души».

Если его ударить по-серьезному — можно обрушить весь дом. И привлечь внимание не только епархии, но и Императорской канцелярии. Если же научиться уводить оттуда лишь крохи, как я делал со Спальным оберегом, можно получить почти бесплатный источник энергии для своих фокусов.

Пока только для фокусов. Время больших дел еще впереди.

До обеда я продолжал работать в канцелярии: переписывал, считал, подносил. К назначенному времени писарь сам махнул мне рукой:

— Ступай, Лис. А то еще свалишься мне тут. Мне мертвые сироты в статистике не нужны.

Забота, достойная христианина.

Не сказать, что я уж очень-то и напрягался. После тяжелой работы во дворе комната писаря казалась райским садом. Но возражать я конечно же не стал. Быстро поднявшись из-за стола, пока дьячок не передумал, я поспешил к двери.

В столовой уже гремели котлы. Запах прелой капусты и перловки бил в нос. Впрочем, как и всегда. Дети толпились с мисками, тянули шеи, толкались.

Фрося стояла у своего боевого поста — возле котла. Широкая, словно дверной проем, рукава закатаны, щеки в красных пятнах от жара. Она орудовала половником, как копьем, раздавая похлебку с отточенностью механического привода. И все бы ничего, если бы не одно «но».

Каждый раз, когда она наклонялась к котлу, чтобы зачерпнуть еще порцию, ее лицо слегка перекашивалось. Не как у человека, который просто устал — по‑особому: губы сжимались, уголки рта падали вниз, глаза на долю секунды мутнели.

И каждый раз, выпрямляясь, она инстинктивно упиралась ладонью в поясницу.

Это движение я знал слишком хорошо. Видел его у солдат, кузнецов и грузчиков. Спина, искалеченная тяжелым трудом и холодом.

Я встал в конец очереди, наблюдая. Три наклона, три болезненные гримасы, трижды рука к пояснице. После этого Фрося, думая, что никто не видит, осторожно наклонилась вбок, пытаясь размяться. Не помогало — я это понимал по напряжению в ее плечах.

Когда подошла моя очередь, я поднес миску.

— Не задерживаемся! — рыкнула Фрося на автомате. — Быстро взял и отошел!

— У вас спина сегодня сильнее тянет, чем вчера, — спокойно сказал я, пока она плескала похлебку. — Правее, чуть над косточкой. До пятки не отдает, а вот в бок — да.

Она замерла с половником над миской, пролив на пол несколько капель. Потом колюче глянула на меня сверху:

— Какого х… — Она махнула половником, и мне на руку брызнул кипяток, но я даже не дернулся. — С чего ты это взял, лекарь недоделанный?

— Вы, когда с утра крышку поднимали, два раза так дернулись, будто вас ножом полоснули, — спокойно ответил я. — И сейчас, когда к котлу тянулись, больше на левую ногу опирались. Это не от усталости. Это либо мышцы прихватило, либо позвонок жалуется, что вы его в одну сторону часто сгибаете.

Она какое‑то время просто сверлила меня взглядом.

— Много ты понимаешь, скотина приютская, в позвонках моих, — процедила она. Но не злобно, а, скорее, даже как-то растерянно.

— Достаточно, чтобы знать, что, если так пойдет и дальше, через год вы в котел заглядывать будете, только сидя на табуретке, — равнодушно пожав плечами, ответил я. — А еще через два — вас кто‑нибудь на кладбище понесет.

Пара мальчишек рядом прыснули, но тут же прикусили языки под жестким взглядом кухарки.

— Еще слово, паршивец, — прорычала Фрося, — и я тебе этим половником…

Она занесла его над моей головой, но рука, поднявшись выше плеча, предательски дрогнула. Боль прострелила ее так явно, что кухарка всхлипнула, но тут же попыталась скрыть это под грубым смешком.

Я невозмутимо подался вперед и, чтобы другие не слышали, и прошептал:

— Три движения утром, три вечером. И одно снадобье. Дешевое. Без похода по аптекам. И скоро спина перестанет вас беспокоить.

Она замерла в нерешительности.

— Какие еще движения? — процедила она шепотом. Но сейчас в ее голосе слышалось гораздо меньше угрозы. — У меня и так руки отваливаются и ноги гудят от движений. А ты меня еще двигаться хочешь заставить?

— Эти ваши постоянные наклоны только хуже делают. А я вам покажу движения, которые лечат. Без дорогих лекарств и жадных целителей. Всего за пять минут в день.

Она нерешительно умолкла. Очередь нетерпеливо шевелилась, дети тянули миски. Фрося очнулась, пару раз разлила похлебку, но затем, когда основной поток схлынул, зыркнула в мою сторону:

— Стой здесь. Не смей никуда свалить.

Я забрал миску и отошел к стене. Мышь, как всегда, тут же оказалась рядом.

— Ты совсем с ума сошел? — прошипела она. — Фросю лучше не доставать…

— Успокойся. Вернись на место и наблюдай, — отмахнулся я. — Сама все увидишь.

Когда последнему ребенку была отмеряна жалкая порция мутного бульона, Фрося положила половник, вытерла руки о замызганный фартук и посмотрела на меня.

— Ну, умник, — сказала она. — Пойдем. Покажешь свои… движения. Только быстро.

Мы вошли в кухню. Здесь не было ни души. Я поставил миску на скамейку и внимательно посмотрел на кухарку.

— Перво-наперво, — сказал я, подходя к массивному столу, за которым чистили овощи. — Станьте вот так.

Я уперся ладонями в край стола, сделал одной ногой шаг назад, а вторую оставил под собой, и начал медленно наклоняться, отодвигая таз назад, словно хотел сделать поклон не головой, а грудью. Со стороны могло показаться, что я пытаюсь сдвинуть стол с места. Спина вытянулась в длинную дугу, плечи ушли вниз. Мышцы начали приятно растягиваться.