Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ). Страница 9

Ловец начал понимать, куда клонит майор, спросив прямо:

— Вы хотите создать объединенный штаб?

— Больше, — Эйтингон посмотрел ему в глаза. — Я и Судоплатов хотим создать настоящую армию в тылу врага. Армию, которая будет действовать не как партизанские отряды, а как регулярные войска. С единым командованием, единой разведкой, единой системой связи. Диверсионную армию, которая сможет не просто отбиваться от карательных экспедиций, но и наносить удары по коммуникациям, захватывать плацдармы, сковывать силы противника в тот момент, когда они нужны будут на фронте.

— И вы хотите, чтобы я… — Ловец не договорил. Мысль была слишком смелой, даже для него.

— Я хочу, чтобы вы стали начальником штаба этой армии, — спокойно сказал Эйтингон. — Вы — человек, который умеет воевать малыми силами, который понимает тактику противника, который прошел через окружение и вывел из него целую армию. Вы знаете и на практике умеете координировать действия десантников, партизан и регулярных частей. У вас есть опыт, доверие бойцов и, — он сделал паузу, — покровительство людей, которые на самом верху заинтересованы в успехе.

Ловец молчал. Рекс, почувствовав его напряжение, тихонько заскулил. Слова Эйтингона рушили все планы попаданца. Он думал, что после вывода 33-й армии его миссия в тылу врага закончена. Что он сможет вернуться к Угрюмову на Большую землю, чтобы служить рядом со своим молодым дедом, которого нашел с таким трудом. А ему предлагали снова отправиться в тыл к немцам, в этот ад из снега, летящего свинца и крови, чтобы вести за собой тысячи людей. Чтобы взять на себя ответственность, которая превышала всё, что он брал на себя когда-либо прежде.

— Я всего лишь капитан, — наконец сказал он. — Вы предлагаете мне должность, которая не подходит мне по статусу… по званию…

— Звания — дело наживное, — перебил Эйтингон. — Лично товарищ Сталин уже подписал представление о присвоении вам звания майора. А Павел Анатольевич Судоплатов позаботится, чтобы вы продвигались и дальше. Но и сейчас звания майора уже достаточно, чтобы возглавить оперативный отдел объединенного штаба нашей новой секретной диверсионной армии. Формально вы будете подчиняться лично Угрюмову и через него — Судоплатову. Но по факту вы будете отвечать только за результат. Никто не станет требовать от вас соблюдения формальностей. Мы в 4-м управлении хорошо знаем, что любой формализм плохо согласуется с диверсионной практикой.

Ловец перевел взгляд на карту. На этой карте, в этих лесах, в этих разбитых деревнях, оставалась Полина. Оставались бойцы его отряда в Поречной. Оставался Жабо, который держал Угру. Оставались тысячи людей, которые еще не вышли из окружения, которые еще ждали помощи. Он мог сказать Эйтингону «нет», сослаться на страшную усталость, на то, что должен сначала доложить Угрюмову, посоветоваться с ним, как с непосредственным начальником, и что-то делать только после его приказа. Ему никто не запретил бы, наверное, даже совсем отказаться от предложения. Но, он знал, что не сможет. Потому что, глядя на эту карту, он уже видел, как нужно действовать. Где перерезать коммуникации. Где пробить коридоры для соединения разрозненных партизанских отрядов. Как соединить силы, застрявшие во вражеском тылу, в единый кулак. И это знание жгло его изнутри. Ведь работа, за которую он взялся, выглядела недоделанной. А если ее доделать, как следует, то дальнейший ход войны может измениться очень серьезно…

— У меня есть одно условие, — сказал он, поднимая глаза на Эйтингона.

— Какое? — спросил майор.

И Ловец озвучил:

— Мой отряд остается со мной. Все, кто со мной прошел от Поречной до Лушихино. Смирнов, Ветров, Панасюк, Ковалев и моя сводная рота десантников. И моя собака. А еще нужен свой полевой медпункт, потому что первую помощь в боевых условиях нужно оказывать немедленно, иначе боец может быстро истечь кровью и умереть даже от раны, которая не представляет напрямую угрозу жизни.

Эйтингон чуть заметно улыбнулся. Он ожидал другого. Может быть, просьбы о большем количестве бойцов и боеприпасов, о новом вооружении и диверсионных средствах, о надежной связи. Но капитан попросил оставить ему только его людей и собаку. Это было очень по-человечески. И это делало Ловца еще более ценным сотрудником в глазах опытного оперативника. Ведь он знал, что даже самый лучший профессионал всегда должен иметь какие-то маленькие человеческие слабости и железную мотивацию, иначе он превращается в непредсказуемого убийцу, который легко может повернуть оружие против своих.

— Договорились, — кивнул Эйтингон. — Ваш отряд остается с вами. И ваша собака, конечно. Полевой медпункт с фельдшером и санинструкторами будет откомандирован в ваше распоряжение. Что касается остального… — он встал, складывая карту, — будем регулярно держать связь по радио и присылать с Большой земли транспортные самолеты с оружием и боеприпасами. Когда начнется работа на месте. И еще, товарищ… майор, — Эйтингон сделал весомую паузу, подчеркивая новый статус Ловца, — Судоплатов просил передать: он ждет от вас не просто боевых успехов. Он ждет, что вы измените правила игры для всех наших группировок, действующих в тылу противника. Покажите немцам, что их тыл — это не безопасная зона. Покажите, что мы можем воевать там так же умно и жестко, как воюют они.

Он протянул руку. Ловец пожал ее. Рука у Эйтингона была сухая, твердая, уверенная.

Когда майор госбезопасности вышел из подвала, Ловец еще долго сидел, глядя на раскаленную докрасна печку. Рекс подошел, положил голову ему на колено, посмотрел в глаза, и в сознании Ловца снова зазвучал его безмолвный голос:

«Ты волнуешься, вожак. Я чувствую».

«А ты бы хотел остаться здесь? — мысленно спросил Ловец. — Или снова воевать дальше?»

«Я там, где ты, — ответил пес. — Ты — моя стая. Куда ты, туда и я».

Ловец усмехнулся, погладил пса по жесткой шерсти. Выхода не было. Да он и не искал его. Судьба, забросившая его в это время, в этот ад 1942 года, давала ему шанс не просто выжить, а что-то изменить. Не ради себя. Ради других и ради будущего страны.

Он отлично понимал, что каждый правильный шаг, каждая вовремя перерезанная вражеская коммуникация, каждый сохраненный партизанский отряд могли спасти потом тысячи жизней. И он не имел права отказываться.

— Значит, будем воевать дальше, — сказал он вслух, поднимаясь с табуретки.

Рекс вскочил, готовый следовать за хозяином. На улице было темно и холодно, но внутри у Ловца разгорался новый огонь — огонь, который должен был осветить путь тем, кто оставался в промерзлых лесах, в окружении, в ожидании помощи. И теперь эта помощь зависела от него.

Глава 5

Выйдя из подвала, Ловец на мгновение зажмурился от резкого ветра, бьющего в лицо снежной крупой. Мысли роились в голове, требуя осмысления. «Диверсионная армия» — это звучало фантастически даже для него, человека, знавшего, каким окажется будущее. Насколько он помнил, удалось организовать достаточно сильное партизанское движение и «рельсовую войну», а никакой «единой диверсионной армии» не было создано. Но вдруг попаданец подумал: «Это в прошлый раз не создали, но вдруг создадут сейчас, например, вдохновившись моими успехами?»

Эйтингон исчез так же бесшумно, как и появился, растворившись в сером месиве сумерек и поземки, оставив после себя только тяжелый груз ответственности и распоряжение, переданное на словах тем самым лейтенантом из комендатуры: ждать связного с приказом и прочими документами. На западе, где проходила линия фронта и находилась горловина прорыва, до сих пор горел лес, подсвечивая багровым заревом низкие облака. Ветер порывами доносил оттуда и звуки отдаленной канонады. Мимо к самой станции продолжали двигаться колонны недавних окруженцев. А связного все не было.

Ловец уже собрался идти к своим, — к Смирнову, Ветрову, Панасюку, Ковалеву и остальным, — чтобы хоть как-то объяснить своим надежным соратникам новый поворот судьбы, как из-за угла ближайшего барака послышался шум мотора. А через минуту на плац возле штаба выскочил броневик. Машина с пулеметной башенкой, залепленная грязью и снегом, резко затормозила, едва не сбив зазевавшегося красноармейца, стоявшего в карауле. Маленькая бронированная дверца с грохотом распахнулась. И наружу, ловко перепрыгнув через подножку, выбрался Петр Николаевич Угрюмов.