Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ). Страница 11

— Понял, Петр Николаевич, — ответил Ловец, чувствуя, как напряжение последних часов отпускает. Еще совсем недавно в разговоре с Эйтингоном он ощущал себя пешкой в чужой игре, которую разыгрывали между собой мастера интриг внутри НКВД. Теперь же, рядом с этим суровым человеком, который решился помочь ему, пусть и ради собственных интересов, он снова обретал почву под ногами.

Броневик, подпрыгивая на ухабах, выбрался на более накатанную дорогу. И усталость начала брать свое. Ловец задремал, понимая, что война и все ее ужасы никуда не делись, они ждали за линией горизонта, но здесь, в этой стальной коробке, между ним, — человеком из будущего, попавшим в прошлое, — и Угрюмовым, на мгновение возник хрупкий, но такой необходимый островок человеческого понимания.

Рекс, устроившийся в ногах у Ловца, тихонько вздохнул и положил морду на лапы. Он чувствовал, что хозяин и он сам под защитой сурового двуногого волка. По крайней мере, на какое-то время.

Как только приехали, Угрюмов помог распределить бойцов по теплым помещениям на отдых и накормить их, а потом повел Ловца париться. Баня в Можайске оказалась именно той, где попаданец уже, действительно, был вместе с Угрюмовым, когда хитрый майор госбезопасности подстроил его «переодевание», забрав себе без всяких усилий его экипировку из будущего, с которой он оказался в этом времени. Впрочем, бывший «музыкант» давно уже не злился на Угрюмова за это, доказав самому себе и окружающим, что может успешно воевать здесь с немцами и без всяких «приблуд». А, ставя себя на место главного контрразведчика Западного фронта, он понимал, что и сам на его месте, скорее всего, поступил бы в том же духе.

В предбаннике было натоплено, пахло нагретым деревом и распаренными березовыми вениками. Угрюмов распорядился, чтобы их никто не беспокоил. И двое вооруженных автоматчиков из его личной охраны несли караул снаружи, отсекая любопытных.

Ловец, с наслаждением скинул пропитанную потом и пороховым дымом одежду. Его тренированное тело с рельефными мышцами не пострадало в боях от ран, но ныло от усталости. Он сначала вымылся в бочке с теплой водой. А уже потом вошел в парную. И вскоре тепло начинало прогревать мышцы, действуя расслабляюще. Глухонемой банщик Угрюмова все приготовил для начальства по высшему разряду.

Угрюмов, тоже раздевшись, сидел на нижней полке, задумчиво глядя на раскаленные камни банной печки. Он плеснул ковш воды на камни. Пар, сухой и обжигающий, рванул вверх, заполнив помещение. Оба замерли, наслаждаясь жаром. Тишину нарушали только шипение да редкие капли конденсата, падающие с потолка.

— Смартфон мне сильно помог, — вдруг произнес Угрюмов глухим голосом, не глядя на Ловца. — Твой аппарат из будущего. Я его изучил. И вовремя. Предатели не успели сдать немцам окончательный маршрут выхода 33-й армии…

Ловец замер с ковшом на банной полке. Он знал, что этот момент, когда Угрюмов снова заговорит об его «приблудах», попавших в 1942-й год вместе с ним из будущего, рано или поздно наступит. Знал, но не был готов к этому разговору именно сейчас.

— Я читал, — продолжал Угрюмов, все так же глядя на камни. — Читал все сведения. Историю. Справочники. Статьи. Заметки. Архивы. Все, что ты успел туда набить. И знаешь, я вполне неплохо освоился с этим устройством. Очень полезная штуковина оказалась…

Он поднял глаза на Ловца, и тот увидел в них настороженность, когда Угрюмов вдруг переменил тему:

— Ты думал, Судоплатов ничего не заметит? Думал, они с Эйтингоном поверят в мои байки про твою особую подготовку и финскую кампанию под другими документами? — Угрюмов усмехнулся, но усмешка вышла жесткой. — Я, может, и поверил бы, если бы не увидел своими глазами, как ты воюешь. А я ведь сразу заметил несоответствие еще там, у деревни Иваники… И кто тебя дернул назваться парашютистом? Сказал бы лучше, что из НКВД, что ли? Правдоподобнее выглядело бы твое появление у нас…

Ловец поднялся, сел на полок напротив. Он молчал. Говорить было нечего. Все слова для оправдания, которые он мог бы придумать, рассыпались в прах перед этим спокойным, уверенным заявлением. Действительно, назваться парашютистом, когда за спиной нет никакого парашюта, да и самолет не пролетал, было очень глупым решением.

— Не бойся меня, — внезапно сказал Угрюмов, и в его голосе вдруг проступило что-то почти отеческое. — Я не собираюсь тебя им сдавать. Если бы хотел, ты бы уже давно оказался в подвале Лубянки. Я ведь не просто так мчался сюда, сломя голову, наплевав на Судоплатова с его Эйтингоном. Я мчался, потому что понял кое-что важное.

Глава 6

Угрюмов привстал, снова взял ковш с водой, плеснул на камни. Пар опять заполнил все вокруг. И на секунду фигура особиста скрылась в белесой пелене.

— Я все уже знаю из твоего смартфона, — раздался его голос из парного тумана. — Знаю про Победу и про судьбу Гитлера. Знаю про атомную бомбу и про Холодную войну. Знаю про смерть Сталина, про Хрущева с его кукурузой, про расстрел Берии, которого арестует Жуков. Про судьбы Абакумова, Судоплатова и прочих людей из нашей системы… Про застой, про то, как мы будем десятилетиями гнить в собственном болоте. Про горбачевскую перестройку и про развал страны… А тот драматический исторический момент, до которого ты дожил перед тем, как попал сюда, — это уже лишь следствие событий двадцатого века.

Пар рассеялся. Но Угрюмов продолжал говорить:

— Теперь на меня давит страшное знание, что моя страна, которой я служил всю жизнь, хоть в виде прежней царской империи, хоть в виде империи красной, просуществует всего ничего. Что внуки мои будут жить в совсем другой стране, которая сильно уменьшится. Причем, так решат они сами. Ведь этот путь они выберут вместе с Ельциным… И они станут торговать всем, поставив на первое место деньги и наживу. И они проклянут все то, что было дорого мне, как патриоту имперского пути развития России. Хоть белой, хоть красной, но Империи! Потомки пролюбят былую мощь… И я не могу больше спать спокойно, зная об этом. Надеюсь, ты понимаешь?

Ловец пробормотал:

— Ну, раз вы уже все прочитали, Петр Николаевич, так мне и добавить нечего. Я тоже за Империю, как вы могли догадаться из моих заметок в смартфоне, когда я пытался подражать военкорам. Но я ничего так и не опубликовал, а только сам для себя записывал кое-какие мысли, когда имелись свободные минуты в перерывах между боями…

Угрюмов кивнул и продолжил, словно бы и не слушая попаданца:

— Трудно жить, когда заранее знаешь, что потомки станут проклинать то, что было тебе свято…

Голос Угрюмова дрогнул, но он взял себя в руки, переместился, устроившись напротив Ловца, и теперь они сидели друг против друга.

— Но я узнал и другое, — продолжил особист, и голос его окреп. — Я узнал, что все могло быть иначе. Что в сорок первом, если бы не тупость и самоуверенность, мы могли не допустить немцев до Москвы… Впрочем, это мы уже не исправим. Но, если прямо сейчас начать воевать умнее, то существует возможность взять Берлин раньше и не отдавать половину Европы под оккупацию американцам. Чтобы не оставить свою Победу половинчатой. Чтобы после войны можно было не душить людей колхозами и госзаймами, а дать им дышать свободнее. А еще я прочитал в твоем смартфоне много интересного про НЭП, про то, как он работал, пока его не придушили. И я понял, что надо не разрушать до основанья, как в песне поется, а строить новое, опираясь на уже имеющееся.

Он подался вперед, и Ловец почувствовал, что настроен Угрюмов очень решительно, когда он заговорил с жаром:

— Я разработал план, Николай. Не просто план — серьезный проект. Проект спасения страны. Я знаю, когда умрет Сталин. До марта пятьдесят третьего у нас есть одиннадцать лет, чтобы подготовиться. И я не намерен ждать, пока власть подхватят разные хрущевы и берии. Я не собираюсь сидеть, сложа руки и наблюдать, как они начнут разваливать все остатки нашей имперской мощи. Все то, что создавалось поколениями и за что наш народ проливал пот и кровь. Я видел в твоем смартфоне, что вы там, в двадцать первом веке, все пролюбили. Что вы утратили все принципы, что наша страна превратилась в бензоколонку олигархов, что вы продаете все, до чего можете дотянуться, за евро и доллары, что вы даже не помните, кто вы такие. Я не допущу этого. Я не дам развалить Великую Россию!