Светлейший князь (СИ). Страница 18

Но вот сейчас, сидя в тесном кубрике корабельной бани и глядя на лежащие на металлическом столике карандашные наброски Нахимов испытывал то, что через сто с небольшим лет американский психолог Леон Фестингер назовёт «когнитивным диссонансом»… Сидящий перед ним человек не должен был уметь ничего подобного, что он продемонстрировал за последние три дня. Более того, он ещё более не должен был так себя вести. Причём не только здесь, в этой бане. Он вообще не должен был лезть в тот барказ, садиться за румпель, ворочать громоздкие «инертные мины», вместо динамитного заряда заполненные обычными кирпичами по весу, терпеть захлестывающую волну, мокнуть, мёрзнуть, на равных спорить и ругаться с молодым младшим чиновником для особых поручений Кораблестроительного департамента Морского министерства Путиловым и главным инженером «Электрических заводов Шиллинга» известным физиком Якоби, уже десять лет как являющимся членом «Комитета о морских минах», также присутствующими на этом испытании. Причём, Павлу Степановичу по самому разговору было явно видно, что для них это не просто «высокий покровитель», чьим влиянием пользуются чтобы двигать вперед нужное и важное для них дело, но который разбирается в этом деле как коза в апельсинах, а реальный соратник. То есть человек, которого уважают и к чьему мнению точно прислушиваются… Но как? Это же противоречило логике и всем тем выводам, которые из неё вытекали!

— Да, эта идея заслуживает всяческого рассмотрения,- медленно произнёс Нахимов, выплывая из своих мыслей.

— Ну и отлично. Тогда оставляю это вам. Посмотрите, обсудите, подумайте, кто может взяться за воплощение. Финансирование — гарантирую…- адмирал заторможено кивнул. А затем не выдержал и прямо спросил:

— Но, Ваша светлость — зачем это вам?

— Что «это»?- удивлённо воззрился на него светлейший князь.

— Всё — мины, орудия, эти ваши «морские дроны»… вы не…- он запнулся и прикусил язык, едва не ляпнув то, что светлейший князь точно должен был счесть оскорблением,- кхм… не военный. Вы миллионщик! И жена у вас красавица. А дочь — супруга цесаревича. И император вам благоволит как вообще никому в империи… Вам же вообще ничего делать не надо чтобы хорошо жить. А вы, эвон в апрельскую ледяную воду полезли. Чуть инфлюэнцу не подхватили, как сами говорите. Для чего это?

Сидевший напротив адмирала мужчина в мокрой простыне хмыкнул. Потом вздохнул. Затем аккуратно поставил почти опустевшую кружку на стол и задумался.

— А знаете, Павел Степанович, я никогда над этим особенно не задумывался… То есть не то чтобы совсем, а вот чтобы взять и прямо вот всё чётко сформулировать — нет. Жил. Делал то, что интересно. То, что считал правильным. Любил жену и детей. Ругался на императора…

— Вы⁈

— Ну-у-у… бывало,- несколько смутился светлейший князь.- Он, временами, таким невыносимым бывает! И ведь деваться некуда — приходится делать то, что он говорит. Даже если поначалу кажется, что это полная чушь…

Нахимов понимающе кивнул. С императором он накоротке никогда не общался, но тот же Михаил Петрович Лазарев — его непосредственный командир и одна из легенд Российского флота, перед которым Нахимов реально преклонялся, так же время от времени становился совершенно несносным… и приходилось терпеть. Такова доля подчинённого.

— … и старался никуда особенно не лезть.

Тут Нахимов усмехнулся. Не лезть… как же — верим.

— Но сейчас, при вас я постараюсь чётко сформулировать своё, так сказать, жизненное кредо,- он сделал паузу, задумчиво пожевал губами.- Итак… я хочу хорошо жить в своей стране. Именно хорошо, и именно в своей стране. Потому что нигде больше ни я, ни моя семья хорошо жить не смогут. Богато — возможно, пафосно — да ради бога, громко, крикливо — да хоть сто раз! А вот хорошо — точно нет. Мы с моей Евой Авророй и наши дети — плоть от плоти этой земли!

Нет я не то чтобы ярый сторонник родных осин и берёзок — прокатиться попутешествовать я совершенно не против. Увидеть другие страны, города, древние соборы, величественные замки… даже пожить там какое-то время. Но именно «пожить», а не жить! Потому что я твёрдо осознаю, что здешний. Русский. И поэтому на мне долг. Долг перед теми, кто жил на этой земле веками и тысячелетиями — растил хлеб, ковал серпы и топоры, строил дома, рожал детей, а когда наступала пора — одевал шелом, брал в руки щит и меч и шёл на поле брани. И умирал там, не отступая ни на шаг… и если бы хоть кто-то из них дал бы слабину — перед голодом, болезнями, тварями, приходившими на нашу землю чтобы набрать рабов или вообще забрать её под себя — половцами ли, псами-рыцарями ли, монголами, шведами, наполеоновскими двунадесятью языками и всякой иной нечистью — меня бы просто не родилось. Никогда. Не было бы такого человека… И значит у меня тоже долг, долг перед теми, кто родится после меня — там, в будущем, через десятилетия и века. Точно такой же, как и у моих предков — сохранить эту землю и передать её своим детям. И я изо всех сил стараюсь его исполнить. Как умею. Насколько хватает сил… Уж извините за пафос,- он замолчал. Нахимов тоже молчал слегка оглушённый этим «Катехизисом русского человека». Не дворянина с его «служением», не крестьянина, с его трудолюбием и богопочитанием — недаром даже именование этого сословия на русском языке пошло от слова «христианин», не купца с его сметкой и хваткой, а просто русского, человека, живущего на земле под названием Россия… какой бы национальности он при этом не был. С этого дня началась их дружба…

На Вознесение Господне учредили Общину сестёр милосердия, которая вследствие этого начала именоваться Вознесенской. На перовом этапе в её состав было принято восемь вдов возрастом от двадцати семи до сорока двух лет, у которых на восьмерых насчитывалось двадцать три ребёнка. Жильё им сразу не предоставили, но зато выделили комнатку в военном госпитале, в которой раз в день — в час пополудни, кормили всех сирот мясными щами и кашей. Именно мясными — так распорядился Даниил, как основной инвестор данного «проекта». Детям ведь расти надо, для чего надобно хорошо питаться, а понятно же, что остальные приёмы пищи во вдовьих семьях были весьма скудными. Если они вообще были… Пирогов с Обермиллером были весьма воодушевлены началом их работы. Тем более, что вдов отбирали весьма тщательно, дабы среди них не было гулящих, запойных и грязнуль. Что с вдовами случалось весьма нередко. Уж больно тяжкая у них была жизнь.

В июне пришла благая весть о том, что старшенькая снова забеременела. Ева Аврора тут же заявила, что отходит от дел и будет заниматься только дочерью и будущим ребёнком. Никаких УЗИ в настоящий момент, естественно, не существовало, но бабка-финка, вывезенная супругой Даниила откуда-то из-под Выборга, поскольку когда-то обихаживала саму Еву Аврору, её сестру, а также жену её брата — Эмиля, по косвенным признакам типа формы живота и того, как часто тошнило будущую мамочку в период токсикоза, безапелляционно заявила, что на этот раз точно будет мальчик… Но очевидно это станет только после родов, которые должны состояться где-то к Рождеству.

Сам же Даниил всё это время провёл, мотаясь между Питером, Ладогой, Пермью и Архангельском. Времени совершенно не было. Он даже свои Южные заводы, считай, совсем забросил. Впрочем, там был Альфред. И поэтому можно было не сомневаться — на юге всё было в порядке. Более того — Крупп построил новый завод судовых паровых машин. Причём, на нём должны были сразу производиться паровые машины новейшего типа — компаунды тройного расширения… Но, если предстоящая Крымская война закончится так же, как и в реальности бывшего майора — у этого завода вряд ли будет заказчик. Если России, как и в тот раз, запретят держать на Чёрном море военный флот — продавать эти машины станет просто некому. Потому что для коммерческого использования они были пока слишком сложны, дороги и неэкономичны.

Так что, когда в августе Николай отправил его в Севастополь — проинспектировать подготовку к войне в ключевом регионе, то есть на Крымском полуострове, от коего она и получила своё название, у Даниила в этой командировке были ещё и дополнительные личные причины добиться того, чтобы всё было сделано максимально качественно.