Моя космонавтика и другие истории. Страница 9

– Сорок минут стоим! – прошипел рядом бородач и указал красной папкой на медузоид. – А на это у них деньги есть!

– Не волнуйтесь, автобус приедет, – улыбнулась ему Вера. – Смотрите лучше, какая весна. Еще день-два – и раскроются листочки.

– У нас потолок в соседнем подъезде раскрылся, – буркнул тот. – Щупальца вылезли, троих задушили, один ребенок.

Вера вздохнула:

– Инфильтрация. Все мы смертны рано или поздно. Сейчас везде прорывы.

Послышался лязг: из-за полуразрушенной девятиэтажки выползал автобус. Даже отсюда было видно, как он стар, – полз медленно, словно парализованный таракан, перебирал ржавыми поршнями: вытягивал пучки ног, упирался в бетон и натужно подтягивал себя вперед с жужжанием, газовым шипением и скрежетом. Когда приблизился, Вера увидела, что задние колеса давно не крутятся – просто трутся по бетону, сточенные уже до осей. Передние еще крутились – голые, в обрывках резины. Фары давно разбились и заросли мутными пузырями. Крыши тоже не было – огромная дыра в небо с неровными краями, будто сверху постучали гигантской ложкой и выели автобус как яйцо, оставив лишь тонкие стенки. По сути так оно и было: вселившийся инфильтрант неторопливо обживал автобус – осваивал его функцию и постепенно переваривал. Кабину всегда выедало в первую очередь – все, что там было, давно растворилось и переварилось, все пространство кабины полностью заросло металлопаутиной и пеной. Но автобусу было так много лет, что даже салон уже наполовину зарос.

– Куда он идет? – заволновались на остановке.

– Какая разница? – обернулся бородач. – В таком ехать – себя не уважать, подцепишь какого-нибудь паразита на свою голову…

– Так другого нет…

Автобус остановился и со стоном разжал створку двери.

Вера протолкнулась вперед и залезла внутрь. Здесь пахло керосином и плесенью, сидений не было, под ногами хлюпала густая ржавая каша, и со всех сторон росли молодые металлические поручни, похожие на щупальца осьминога. Люди снаружи все стояли, не решаясь войти. Автобус ждал.

– Женщина! Гражданка в красном берете! – послышался возмущенный бабий окрик. – Кто вам дал право лезть без очереди?!

И, как по команде, пассажиры повалили внутрь, прижав Веру к сплетению трубок. Автобус тронулся. Вера смотрела вверх – там проплывали обрывки проводов, разросшиеся над дорогой щупальца колючки, а над всем этим нависало бездонное серое небо. Вера улыбалась и думала, как приятно ехать в автобусе, где вместо крыши – открытая связь души с чем-то высоким и добрым. Хотелось даже снять берет.

От остановки к празднику смастерили тропинку из свежих деревянных щитов поверх луж и глины – теперь идти до КПП было одно удовольствие, можно смотреть не под ноги, а по сторонам. Слева тянулся бетонный забор, поверху густо обросший такими клубами колючки, что местами она опускалась до земли. Справа тянулся пустырь с прошлогодним сухостоем, черными кучами последнего снега и обломками бетонных труб. Там уже пробивались ростки мать-и-мачехи, особенно на лысой площадке – где пять лет назад пионеры ловили сачком воздушных пиявок и надували, пока откуда ни возьмись прилетела их здоровенная матка и заплевала всех ядом. Мальчишек тогда быстро донесли до медпункта, и всех удалось спасти. А площадка пропиталась ядом – трава там летом не вырастала. А вот мать-и-мачеха – пожалуйста. Эрнест даже предлагал наловить маток и выделить гербицид для сельского хозяйства.

Странно, но очереди на проходной сегодня не было.

– Опаздываем? – хмуро осведомился дежурный, наверно, новенький.

Вера посмотрела вверх на табличку «Ордена 100-летия годовщины ВОСР КБ Агропроект имени Андреева при НИИ Спецбиотех» и плакат «XIX пятилетке – ударный труд». Часы над табличкой показывали без четверти семь.

– Есть запас, – улыбнулась она.

– Вы знаете, какой сегодня день? – Он покачал за стеклом ее паспортом с пропуском, но не отдал. – Праздничный сбор с шести утра. Пропуск я изымаю. И нечего улыбаться!

«Паша, оставь ее в покое, – пробасило из глубины караулки, – это ж Вера из медчасти. Она всегда улыбается».

– Алексей Мурадович, так приказ! – обернулся дежурный. – Опоздание – изъять пропуск.

Но документы вернул и турникет открыл.

В актовом зале народу было битком. На трибуне дочитывал послание Лев Петрович Столетов:

– …на благо Советского Союза. Несмотря на отдельные недостатки, – гремел директорский голос, – несмотря на ухудшающуюся обстановку, институт работает на переднем крае науки. Выполняя задачи Партии, продолжая дело Ленина и Берии, стены института подарили стране целых шесть лауреатов государственной премии: Лавушкин, вот он в зале, поаплодируем! – Зал взорвался аплодисментами. – Фельмуд! – Аплодисменты. – Лоботарёва! Мезальянц! И Бобров, вечная память!

Аплодисменты стихли.

– Поспелов, – вдруг сказала Вера.

Грянули послушные аплодисменты и тут же умолкли. Повисла тишина.

– Ну и Поспелов, в общем, тоже, – нашелся Лев Петрович, тряхнув бакенбардами, – мы же не будем этого отрицать. Но и поощрять тоже не будем. А будем работать, работать и работать, как завещал великий Ленин! С праздником, товарищи! Все по местам! А вы, Поспелова, – ко мне в кабинет.

Столетов сидел за своим столом под портретом Ильича. На столе в ряд стояли телефонные аппараты и чучело маленького мокеле-мбембе. Его когда-то привез Эрик из Валдайского очага.

– Вызывали, Лев Петрович? – улыбнулась Вера. – С праздником!

– С праздником… – буркнул Столетов. – Прикройте дверь. – Он опасливо приподнял третий слева телефонный аппарат, резко потянул шнур и выдернул из розетки и только после этого поднял взгляд. – Вера, я сколько раз говорил: утихните, вы на виду. Вы неоценимый работник, вас любят товарищи, но институт режимный. Я лично поручился перед первым отделом. Зачем этот цирк на собрании?

– Потому что Поспелов тоже лауреат.

– Бывший лауреат. – Лев Петрович нервно повертел штепсель и решительно воткнул обратно в розетку. – Ваш муж, – громко говорил он в стол, нависая над аппаратом, – предатель! Он предал институт, предал общее дело и сбежал – трусливо, тайком! Бросил товарищей, бросил вас, Поспелова! Ему подарили все: образование, признание, лабораторию. А чем он отплатил? Стыдный поступок, недостойный ученого! – Лев Петрович стукнул кулаком по столу, снова выдернул шнур из розетки и откашлялся. – Знаете, Верочка, в биологии есть термин: скирдоваться. Эрик вам не рассказывал?

– Нет.

– Очень зря. Скирдоваться – это когда мышь чувствует, что вокруг ходит лиса или кот. И начинает скирдоваться. Закапывается в укромное место, перестает бегать. Занимается домашними делами – тихо-тихо, словно ее нет. Я вам говорю русским языком: Верочка, надо скирдоваться. – Столетов указал пальцем вверх. – Вы не понимаете, что я сижу выше всех и все падает на меня? Говорят, я даже у самих Хозяев сейчас на особом контроле, если понимаете, о чем я. Вы каждый день перезваниваетесь – думаете, никто не знает, раз вам не делали замечаний? Но вы же понимаете, насколько это нежелательно для всего коллектива, эти ваши созвоны? А теперь вы не приходите на Ленинскую линейку! – Он схватил со стола лист и помахал им в воздухе.

– Честное слово, из головы вылетело!

– А Мурадович уже рапорт написал! А я теперь обязан реагировать! Что вы улыбаетесь? – Он нервно почесал пышные бакенбарды. – Вера, хотите работать в институте – работайте. Не хотите – пишите рапорт. Хотите на Дальний Юг за Поспеловым – черт с вами, летите, скатертью дорожка, как говорится. Еще сами там хлебнете инфильтрации и обратно попроситесь. Но мне, мне перестаньте создавать проблемы! Их и без вас хватает!

Вера увидела, что у него дрожат руки.

– Вы стали раздражительны, Лев Петрович. Хотите пирозолам? Он помогает расслабиться, у вас же такая нагрузка. А может, вам съездить просканироваться? Вы ж знаете, некоторые интегранты вызывают выброс желчи и дисфорию…

Вера осеклась: она смотрела на бакенбарды Столетова, которые он отращивал с октября. Бакенбарды выглядели солидно, по-профессорски, и Вера вдруг с ужасом разглядела, зачем они: из висков Столетова свисали маленькие крабьи ножки, тонкие и серебристые. Столетов поймал ее взгляд.