1635. Гайд по выживанию (СИ). Страница 41

Я подобрал свою сумку и осмотрелся. Один — с разбитым лицом и, возможно, сотрясением. Другой — с развороченной челюстью. Третий — с разбитым носом и выбитыми зубами. Ни одного смертельного ранения. Грабители? Что-то было не так. Не было ножей, они не рвались убивать. Они хотели окружить, повалить, избить. Запугать. Сломать что-то — руку, ногу, рёбра, оставить калекой.

Это было послание от Лефранка. Или от того, кто стоял за ним. Для меня это не было вопросом.

Только выйдя на освещённую набережную Кайзерхейде, где ещё бродили редкие прохожие, я позволил себе остановиться и прислониться к фонарному столбу. Дрожь била меня мелким, неконтролируемым ознобом — не от страха, а от выброшенного в кровь адреналина. Я осмотрел себя. Ушибы, ссадины, порванный воротник. Ничего смертельного. Но послание было яснее ясного. Они показали, что могут дотянуться. Что я не в безопасности. Ни на улице, ни, возможно, даже в собственной конторе.

Я отправился не домой. Я пошёл к своему складу. Сторож, старик Михил, поднял бровь, увидев моё лицо.

— Встретился с не теми людьми, — хрипло сказал я.

— В наши дни это легко, — пробурчал он, не задавая лишних вопросов. — Воды принести? Уксуса для промывки?

— Уксуса. И никому ни слова.

В небольшой каморке сторожа, при свете сальной свечи, я обработал ссадины едкой уксусной водой, стиснув зубы от жжения. Каждый ушиб, каждая царапина говорили со мной на языке чистой, животной боли. Это был другой Амстердам. Не город бирж и контрактов, а город тёмных переулков и громил с немецким акцентом.

Я вышел и поднялся на второй этаж склада. В пустом, тёмном пространстве, пахнущем деревом и пылью, я наконец дал волю ярости. Безмолвный крик исказил моё лицо. Я ударил кулаком по массивной дубовой балке. Они думали, что запугают. Что же, они ошиблись. Они перевели конфликт из области слов и денег в область крови и боли. И это была область, в которой настоящий я, не Бертран де Монферра, не намерен был уступать.

Я дал себе слово, что найду способ ответить. Не как жертва, которой преподали урок. А как человек, который слишком дорого обойдётся тем, кто решил его сломать. Чума может быть безлика. Но люди, которые напали на меня сегодня, у них теперь есть лицо. Вернее, сломанные носы, челюсти и выбитые зубы, по которым их можно будет найти.

Я потушил свечу. В темноте склада было тихо и безопасно. Здесь были мои стены, моё зерно. И теперь здесь, в этой темноте, родилась моя новая, твёрдая как сталь, решимость.

Следующее утро выдалось на редкость тихим и умиротворенным. Солнечные зайчики, отражения света от воды, плясали на стенах и потолке. За окном пела свою песнь какая-то беспечная птица, словно ничего не происходило. Но чума уже добралась до Амстердама. Весь город сосредоточился на санитарии. От домов пахло уксусом и полынью. Медицина была уверена что болезнь распространяется с плохим воздухом и, как это ни парадоксально, это способствовало применению довольно эффективных мер. Люди травили крыс, окуривали дома от насекомых, носили плотную многослойную одежду и промасленные длинные плащи с капюшоном.

Якоб приехал из Бемстера в хорошем расположении духа. Элиза с отцом и слугами устроились на ферме наилучшим образом. Это было ободряющее известие, оттенившее то, что вчера произошло со мной. На миг я засомневался, стоит ли вываливать свои проблемы, но Якоб начал разговор первым.

— Что случилось с лицом? — произнёс он, разглядывая меня. — Рассказывай всё как есть. Если это имеет хоть малейшее отношение к нашим делам, ты просто обязан.

Я рассказал про вчерашнее нападение, визит Лефранка и связал это со сделкой с де Клермоном. Якоб слушал не перебивая.

— Ты хочешь сказать, что справился с тремя немцами-наёмниками голыми руками? Опять навыки фехтования?

— Нет, просто я хорошо умею драться. И мне повезло, они не ожидали такого отпора.

Якоб побарабанил пальцами по столу.

— Всё-таки вы, французы, странные люди. Ты ведь дворянин, Бертран. Ты отложил в сторону свою шпагу, но, подозреваю, раньше с ней не расставался, — он взглянул мне прямо в глаза. — Тебе приходилось убивать?

Вопрос прозвучал буднично. Что я мог ответить? Соврать? Я подозревал, что Якоб читает меня как открытую книгу. Сказать правду? Но всей правды я не знал и сам. Французский варвар в упорядоченном мире каналов, банковских векселей, коносаментов и изящной живописи. Да, здесь тоже дрались на ножах и грабили, но протыкать людей рапирой на завтрак и резать им глотки мечом на обед, сама мысль об этом звучала дико.

— Да, но… Это была… В общем, я защищал женщину от грабителя. Это было год назад. Здесь нечем гордиться, но и сожаления я не испытываю. Королевская Превотария признала это действиями в защиту жизни и чести.

Якоб помолчал и продолжил:

— Видишь ли Бертран, я — торговец. Мой мир это товары, сделки, умение считать прибыль и учитывать риски. Я искренне рассчитывал, что ты пойдёшь по моему пути. Я обучил тебя почти всему, что знал сам, и ты был способным учеником. У тебя талант к нашему делу. Но…

Он снова замолчал и уставился в окно.

— Ты связался с опасными людьми. Очень опасными, — продолжил он. — Чёрт, мне надо было остановить тебя тогда, с этим проклятым цветоводом. Эти люди… Они не отстанут от тебя. Я таких знаю. Ими движет не выгода и не чувства. Они подчинены какой-то идее высшего порядка, долгу, приказу.

Якоб посмотрел мне прямо в глаза.

— Я не могу допустить, чтобы они разрушили дело моей жизни, или навредили моей семье. У тебя два выхода. Первый — уехать. У меня есть друзья в Ост-Индийской компании, ты им подойдёшь. Уже через несколько дней ты будешь на пути в Батавию, где тебя не достанет ни один француз. Второй путь — ты решаешь вопрос с этими господами. Раз и навсегда. Надеюсь, ты меня понимаешь. Чтобы убить змею надо раздавить ей голову. И делается это не на дуэли. Подумай, оцени свои силы. Ты, возможно, будешь удивлён, но Пьер предвидел такое продолжение, он считает, что ты должен посоветоваться с госпожой Арманьяк. Расскажи ей всё, послушай что она скажет, тогда принимай решение.

Я посмотрел на Якоба. Солнечный зайчик скользнул по его лицу, он зажмурился, улыбнувшись, и заслонился рукой. На долю секунды мне показалось что он пошутил. Но он был серьёзен, и то, что он только что сказал мне, родилось в его голове не сейчас. Это был его хирургически точный анализ. Его и, возможно, Пьера Мартеля. Выхода было всего два. Для меня — только один.

— Пожалуй, я навещу госпожу Арманьяк.

Глава 17. 5 июля 1635. Дождь и тьма

Утро началось затяжным холодным, тоскливым ливнем. Дождь не хлестал, а сеялся с низкого, свинцового неба, превращая каналы в рябую, серую жесть, а кирпичные фасады — в мокрые, тёмные глыбы. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом древесного дыма и вездесущей теперь полыни.

Боль от недавних ушибов стала глухой, фоновой. Каждый шаг отзывался тянущим чувством в боку, где один из громил успел всадить короткий тупой удар. Физическую боль можно было терпеть. Хуже было другое — чувство мишени на лбу. Ощущение, что из-за каждого мокрого окна, из-за каждого поворота улицы за тобой следят. Я шёл к Сингелу, и стук каблуков по мокрой мостовой казался неестественно громким в шелесте дождя.

Лавка мадам Арманьяк в такой день казалась ещё более отъединённой от мира. Я позвонил у боковой двери — парадный вход был заперт. Мне открыла она сама, в тёмно-синем платье, почти чёрном при скудном свете. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на жёлто-синем пятне у виска, на свежей царапине на шее. В её глазах не было ни тени удивления.

— Заходите, месье де Монферра. Нам надо поговорить.

Внутри пахло уксусом и крепким дымом можжевельника. В камине, несмотря на лето, тлели поленья, борясь с сыростью. Она провела меня в небольшую комнатку — свой кабинет. Здесь были книги в кожаных переплётах, тяжёлый дубовый стол, кресло с высокой спинкой и одна картина на стене — не пейзаж и не натюрморт, а тёмный, почти абстрактный этюд, где угадывались очертания скал и моря в шторм.