1635. Гайд по выживанию (СИ). Страница 40

Он не сулил конкретных сумм. Он предлагал «место в сети». Карьеру, капитал, но привязанный к их интересам. Это было предложение вступить в клуб. На их условиях.

— Это очень заманчиво, месье Лефранк, — сказал я, выбирая слова. — И как француз, я искренне желаю успеха нашему оружию. Но я связан обязательствами здесь. Моя лояльность куплена — не на год, не на два. Я управляющий в отсутствие патрона. Предать его доверие — значит не просто нарушить контракт. Это значит убить свою репутацию в Амстердаме. А без неё я не буду нужен ни вам, никому.

Его лицо не дрогнуло, но в глазах что-то поменялось. Словно сталь сверкнула под под бархатом.

— Репутация, — повторил он задумчиво. — Это, безусловно, ценный актив. Но, друг мой, подумайте — что будет с репутацией голландского клерка, если выяснится, что он, француз, в военное время препятствовал укреплению мощи собственной родины? Что он поставил конторскую прибыль выше интересов Франции? Здесь это могут понять. А в Париже, в Париже могут истолковать иначе. Все мы, французы, где бы ни находились — дети Франции. Мудрые родители обязаны наказывать своих нерадивых сыновей, как вы считаете, месье де Монферра? Ведь в конечном итоге нерадивость может привести к печальным последствиям.

Угроза прозвучала идеально.

— Я уверен, в Париже оценят реальную помощь, такую как поставки сукна и стратегических материалов, которые наша контора обеспечивает, — парировал я. — А сплетни и двусмысленные толки, им место на базаре, а не в государственных делах. Прошу понять — я не отказываюсь от сотрудничества. Я отказываюсь от формы, которую вы предлагаете. Информация, о которой вы просите — не моя. И я не вправе ей распоряжаться.

Я встал, давая понять, что беседа окончена.

— Если ваш консорциум желает вести дела с ван Дейком и Мартелем, направьте официальное предложение. Оно будет рассмотрено по возвращении месье ван Дейка. По-честному. Открыто. Как и подобает.

Лефранк медленно поднялся. На его лице не было ни злости, ни разочарования. Была лёгкая, почти профессиональная грусть.

— Жаль. Искренне жаль, месье де Монферра. Вы выбираете узкую тропу верности вместо широкой дороги возможностей. Я надеюсь, эта тропа не заведёт вас в тупик. Обстоятельства меняются. И учтите — не все в Париже такие терпеливые, как я.

Он кивнул и вышел тихо, оставив после себя не звон угроз, а тяжёлое, невысказанное давление.

Я стоял посреди конторы, и даже тишина теперь казалась враждебной. Он не предлагал денег. Он предлагал мне будущее. И угрожал не кинжалом, а будущим, вернее тем, что его не будет.

Я сел и написал два письма. Якобу — сухой отчёт: «Был Анри Лефранк из Руана, предлагал кооперацию в балтийской торговле лесом на условиях обмена коммерческой информацией. Сославшись на отсутствие полномочий и конфиденциальность контрактов, отказал. Сохранял вежливость. Лефранк убыл, выразив сожаление». И де Клермону — ещё короче, светское: «Дорогой месье де Клермон, благодарю за рекомендацию. Месье Лефранк, к сожалению, обратился с предложением, которое я, в силу своих ограниченных полномочий, не смог принять. Боюсь, его ожидания, возможно, подогретые нашим приятным общением, были завышены. С совершенным почтением…».

Пусть они сами решают, как это читать. Я очертил границу. Чётко, вежливо, без оправданий. Отправив письма с разными гонцами, я вышел на улицу. На стене ратуши уже висел новый указ — о создании санитарных кордонов. Чума становилась официальной, бюрократической реальностью.

У меня теперь было два невидимых врага. Один — слепой, безликий, подкрадывающийся с запахом гнили. Другой — очень зрячий, умный, приходивший с запахом французских духов и тончайшей политической игры. И против обоих мой склад, моё золото и моя репутация были хрупкими щитами.

Я направился к Аудезейдс Ахтербургвал. К своему кирпичному якорю. Там, в подвале, среди мешков с зерном, было тихо, прохладно и по-своему безопасно. По крайней мере, стены не задавали вопросов с подтекстом.

Через два дня, поздно вечером, я возвращался из порта. Переговоры с капитаном гамбургского галеаса затянулись — необходимо было уладить формальности для отправки партии зерна из моего склада. В руках я нёс кожаную сумку с коносаментами и печатями, мысли были заняты цифрами и маршрутами.

Путь домой лежал через квартал старых складов у Аудезейдс Форбургвал. Днём здесь кипела работа, но сейчас, в густых сумерках, царила мёртвая тишина. Сумрак сгущался между высокими кирпичными фасадами, превращая улицу в тёмный коридор. Единственным светом были редкие масляные фонари у перекрёстков, отбрасывающие колеблющиеся, ненадёжные круги. Воздух пах сыростью, застоявшейся водой и страхом. Страх теперь был частью города, как запах моря.

Я уже почти вышел на свою улицу, когда у меня за спиной хрустнула щебёнка. Не шаг, а именно хруст — неосторожный, поспешный. Я сбросил усталость как хлам. Тело стало лёгким, слух — острым. Я ускорил шаг.

Из тёмного прохода между складами вышли двое, перекрыв путь вперёд. Молодые, крепкие ребята, в грубых куртках. Их лиц было не разглядеть, но позы говорили сами за себя — в них сквозила расслабленная уверенность хищников. Я бросил взгляд назад — третий, пошире в плечах, перекрывал возможное отступление.

— Кошелёк и сумку на землю. Иди и не оглядывайся, — прохрипел с явным немецким акцентом тот, что спереди и левее, с обезображенным оспой лицом.

Грабители. В таком квартале. В такое время. Слишком грубо. Слишком нагло. И слишком много их для простого кошелька.

— Берите, — сказал я и бросил свою сумку с документами ему под ноги. Он инстинктивно взглянул вниз. Этого мгновения мне хватило.

Я рванулся вперёд.

Первый, с оспинами, поднял голову — и моё колено на полном ходу влетело в его солнечное сплетение. Мощный, словно выстрел из пушки, удар, в который вложен вес тела до последнего грамма. Он сложился пополам с хриплым «ууф», выплёвывая воздух. Я не дал ему упасть. Моя левая рука, согнутая в локте, вцепилась в его шею, притянула, а правый локоть, коротко и жёстко, как молоток, обрушился ему на основание черепа. Он рухнул беззвучно.

Я уже разворачивался, слегка отклонившись корпусом назад. Дубинка второго здоровяка просвистела в сантиметрах от моего виска. Я нырнул под его руку и выпрямился. Мой левый локоть, идущий снизу вверх, с хрустом встретился с его нижней челюстью. Его голова запрокинулась. Не давая опомниться, я вцепился в его куртку, резко потянул на себя и вниз, и всадил колено ему в живот, а затем, когда он согнулся, — вторым коленом с выпрыгиванием разбил ему лицо. Он отлетел к стене и сполз по ней, оставляя кровавый след.

На всё ушло несколько секунд. Тело работало само, вспоминая бесчисленные спарринги в душных спортзалах. Это был не благородный бой на шпагах. Это была грязная, эффективная механика причинения боли самым доступным способом — локтями и коленями.

Сзади, с тяжёлым топотом, нёсся третий. Самый крупный. Он нанёс размашистый удар кулаком. Я принял его на предплечье, смягчив, и тут же, используя его инерцию, вошёл в клинч. Мои руки обхватили его шею, я прижался всем телом, лишив его пространства для замаха. Он рванулся, пытаясь сбросить. Я позволил — и как только он отклонился назад, моё правое колено со всей силы врезалось ему в бедро, по нерву. Его нога подкосилась. Он зарычал от боли и ярости, пытаясь схватить меня. Я отпустил клинч, отшатнулся на полшага и нанёс низкий, сбивающий удар голенью по его опорной ноге. Он потерял равновесие и рухнул на одно колено.

Теперь он был ниже. Я схватил его за волосы, резко дёрнул голову вниз и встретил её своим коленом, летящим навстречу. Раздался тупой, влажный звук. Он замер, затем медленно, как срубленное дерево, повалился набок.

Тишина. Только моё хриплое дыхание и стоны первого, который начинал приходить в себя. Вся схватка длилась не больше двадцати секунд. Старый добрый муай-тай. Никаких правил. Только локти, колени, и жёсткий расчёт.

Я вытер рукавом кровь с губ — я сам прикусил её при ударе локтем. Мышцы ныли от напряжения, голень и колени побаливали. Но я стоял на ногах.