Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ). Страница 20

Твой папа.

P.S. Передай Наде, что её рисунок висит у меня на стене. И Любе — что я купил ей нового зайца. Он ждет её, когда она захочет приехать. Тоже белого, с длинными ушами. Как Ушастик, только с бантом».

Вера перечитала письмо три раза. Четыре. Пять.

Слезы текли по щекам, капали на бумагу, расплывались чернила.

— Мам, — сказала она. — Он купил Любе зайца.

— Я знаю, — сказала Ирина. — Он мне тоже написал.

— Ты прочитала?

— Прочитала.

— И что ты ответила?

— Ничего, — сказала Ирина. — Пока ничего.

Вера кивнула. Спрятала письмо под подушку.

Легла на кровать, уставилась в потолок. В потолке была трещина. Похожая на молнию. Но теперь Вера смотрела на неё и не боялась.

— Папа, — прошептала она. — Я люблю тебя. Даже если ты дурак.

И закрыла глаза.

Спать.

Завтра будет новый день.

Глава 44. Святослав

Три недели я копал, полол, косил, колол дрова. С утра до ночи. Спал без снов — проваливался в черную яму усталости и выныривал только с петухами. Руки покрылись мозолями, спина ныла, лицо обветрилось. Я перестал бриться, отпустил бороду — она росла седая, жесткая, как проволока.

По ночам я лежал на жесткой кровати, смотрел в низкий потолок и думал об Ирине.

О том, как она смеялась — запрокинув голову, открыто, заразительно. О том, как она пахла — ванилью и чем-то теплым, домашним. О том, как она засыпала у меня на плече, и я смотрел на её ресницы, такие длинные, такие красивые, и думал: «Как мне повезло».

А потом я предал эту удачу. Ради мимолетного удовольствия. Ради иллюзии сына.

Сын.

Анастасия уехала в Питер. Я знаю через адвоката. Она не требует алиментов, не просит встреч, не напоминает о себе. Просто исчезла. Как будто её не было.

А она была. И ребенок был. Мой сын. Тот, которого я так хотел.

Теперь я хочу забыть о нём. Не потому, что он плохой. Потому что я — плохой. Я не умею быть отцом. Я не умею быть мужем. Я не умею быть человеком.

В одну из ночей я вышел на крыльцо. Небо над деревней было черным, как чернила, и звезды на нем — яркими, колючими. Я смотрел на Млечный Путь — молочную реку, разлившуюся по небу — и думал о вечности.

— Господи, — сказал я вслух. — Что мне делать?

Тишина. Только ветер шуршал листьями на яблоне.

— Простить себя? — спросил я. — Или наказывать всю жизнь?

Тишина.

— Я не знаю, как жить дальше.

И вдруг — ответ. Не голосом. Не текстом. Просто — ощущение. Тепло в груди. Как будто кто-то положил руку мне на сердце и сказал: «Живи. Просто живи. Дыши. Делай следующий шаг. Не думай о том, чтобы искупить вину. Думай о том, чтобы стать лучше».

Я заплакал. Стоял на крыльце под звездами и плакал, как ребенок. Слезы текли по щекам, падали на бороду, на старую футболку, на доски пола.

А потом я пошел спать.

Утром проснулся с мыслью: «Я напишу ей письмо».

Не смс. Не звонок. Настоящее письмо. От руки. На бумаге. С маркой и конвертом.

Я сяду за стол, возьму ручку и напишу Ирине всё. Не для того, чтобы вернуть. Для того, чтобы она знала. Чтобы её девочки знали, когда вырастут. Что их отец — не чудовище. Просто слабый человек, который ошибся.

И что он их любит.

Всех четверых.

Даже ту, которую никогда не увидит.

Глава 45. Тетка Клава — утро в деревне

Тетка Клава вставала в четыре утра. Всегда. Даже когда не было дел. Привычка с войны — не спать, когда светло. В темноте приходит смерть. А она не хотела умирать. Не сейчас. Сначала надо дождаться, когда Слава встанет на ноги.

Она вышла на крыльцо, закурила самокрутку. Небо на востоке только начинало светлеть — бледно-розовое, нежное, как утро после Пасхи. Петухи уже орали, коровы мычали в сараях. Деревня просыпалась.

Слава спал. Она слышала его храп — ровный, тяжелый. Он выматывался за день так, что падал без сил. Это хорошо. Усталое тело не дает думать о плохом.

— Господи, — прошептала тетка Клава. — Помоги ему. Дурак он, конечно, но не злой. Не злой. Просто слепой.

Она докурила, затушила окурок в жестянке, пошла в дом. Поставила тесто для пирогов — сегодня пятница, надо печь. В субботу Слава поедет в райцентр, отправит письмо. Она видела, как он писал — переписывал по три раза, комкал, начинал заново.

— Дело хорошее, — сказала она вслух. — Письма писать. Не вранье, не смс-ки. Настоящие письма.

Она вспомнила, как сама писала мужу на фронт. Он ушел в сорок первом, вернулся в сорок пятом — без ноги, но живой. Она ждала его. Писала каждую неделю. А он отвечал раз в месяц — почта работала плохо.

— Мы ждали, — сказала она себе. — И она подождет. Если захочет.

Тетка Клава не знала Ирину. Никогда не видела. Но чувствовала — она хорошая. Потому что Слава, даже будучи дураком, не связался бы с плохой. Он женился на хорошей. А потом испортил.

— Исправляй, Слава, — сказала она. — Исправляй, пока не поздно.

Она замесила тесто, поставила в тепло. Вышла во двор — Слава уже вставал, кряхтел, натягивал старые джинсы.

— Завтракать будешь? — спросила она.

— Буду, — сказал он. — Спасибо, теть Клав.

— Не за что. Садись. Яичница будет. С салом.

Он сел за стол. Она поставила сковороду перед ним. Он ел молча, смотрел в окно. В окне — поле, лес, небо. Бесконечность.

— Теть Клав, — сказал он. — А вы верите, что я могу стать хорошим человеком?

— Верю, — сказала она. — Но не надейся, что быстро. Хорошими не становятся за месяц. Это работа на всю жизнь.

— А если я не справлюсь?

— А если не справишься — будешь плохим. Тоже вариант. Но плохие умирают одни. А хорошие — нет.

Он кивнул. Доел яичницу. Встал.

— Я пойду дрова рубить и копать.

— Иди. Земля ждет.

Он вышел. Тетка Клава посмотрела ему вслед. Спина широкая, руки сильные. Мужчина. Жалко его. Но и не жалко. Сам виноват.

— Господи, — прошептала она. — Прости нас всех. Дураков.

Она перекрестилась и пошла мыть посуду.

Глава 46. Тетка Клава — воспоминания

Когда Слава ушел на поле, тетка Клава села на крыльцо, достала старый альбом с фотографиями. Она не смотрела его много лет — боялась. А сегодня почему-то захотелось.

Альбом был потрепанный, с выцветшими страницами. На первой фотографии — она молодая, в косынке, с граблями в руках. Сорок седьмой год, после войны. Она вернулась в деревню, мужа еще не было — он пришел позже, через полгода.

Вот их свадьба — скромная, без платья, без фаты. Она в сарафане, он в гимнастерке. Оба худые, голодные, но счастливые.

Вот сын — Володя. Маленький, в белой панамке. Он умер в пятьдесят пятом — от полиомиелита. Она перевернула страницу. Не могла смотреть.

Вот сестра — Зинаида. Мать Святослава. Такая же серая, как он, с такими же серыми глазами. Зинаида выросла, уехала в Москву, вышла замуж. Родила Славу. А потом умерла — рак. Тетка Клава тогда приезжала хоронить. Славе было десять. Он стоял у гроба, не плакал. Смотрел на мать и не плакал.

— Дурак, — сказала она тогда. — Плакать надо. Легче будет.

Он не заплакал. Ни тогда, ни когда отец запил и ушел из дома. Ни когда бабушка умерла. Он не умел плакать. Не умел говорить о чувствах. Не умел любить.

А потом встретил Ирину. И научился. Но забыл.

Тетка Клава закрыла альбом. Посмотрела на поле — Слава рубил дрова, черный силуэт на фоне серого неба.

— Господи, — сказала она. — Дай ему второй шанс. Не для него — для детей. Они без отца растут. А отец нужен. Даже дурак — нужен.

Она встала, убрала альбом в сундук, заперла на ключ.

Пошла в дом. Надо было печь пироги. Суббота — день почтовый.

Письмо должно уйти.

Глава 47. Ирина

Письмо пришло в пятницу.

Я сидела на кухне, пила чай с медом — горло болело, осень давала о себе знать простудой — и смотрела, как Люба рисует мелками на полу. Вера делала уроки в своей комнате. Надя лепила из пластилина ёжика.