Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ). Страница 19

— Не за что, — ответила Маняня. — Давайте чай пить. Пирог остывает.

Они сели за стол — вчетвером. Ирина, Вера, Надя, Люба. И Маняня. Как раньше. Почти как раньше.

— А папа? — спросила Люба, жуя пирог. — Папа будет с нами?

— Папа уехал, — сказала Вера.

— Надолго?

— Надолго.

— А он вернется?

Вера посмотрела на маму. Мама посмотрела на Маняню. Маняня посмотрела в окно.

— Вернется, — сказала Маняня. — Если захочет. Если вы захотите.

— А мы захотим? — спросила Люба.

— Не знаю, ласточка. Время покажет.

Люба кивнула и вернулась к пирогу. Ей было четыре. Она не понимала сложных вещей. Она просто знала: пирог вкусный. И Маняня рядом. И мама не плачет.

Этого достаточно.

Глава 41. Святослав — дорога в деревню

Я еду в деревню.

За окном — октябрь. Голые поля, черные леса, серое небо. Дорога пустая — редкие фуры, редкие легковушки. Я включил радио, но оно шипит помехами. Выключил.

Тишина.

Только мотор рычит. Только дождь стучит по крыше.

Я думаю об Ирине. О том, как она стояла в дверях — бледная, уставшая, но с прямой спиной. Она не плакала. Она была как стена. Непробиваемая.

Я сделал ей больно. Так больно, что она перестала чувствовать.

— Ты чудовище, — говорю я себе вслух. — Ты разрушил всё.

Машину заносит на мокрой дороге. Я выравниваю руль. Сердце колотится. «Если бы я врезался, — думаю я. — Если бы я умер... она бы плакала?»

Нет. Не плакала бы. Устала плакать.

Я еду дальше.

Деревня встречает меня тишиной. Тетка Клава стоит на крыльце, курит самокрутку, щурится на мою машину.

— Здравствуй, Слава, — говорит она. — Долго ехал?

— Пять часов.

— А мог бы быстрее. Ехал быстрее — думал бы меньше.

Я выхожу из машины. Ноги затекли, спина болит. Тетка Клава смотрит на меня — на дорогой «Porsche», на мой уставший вид, на седую бороду.

— Вещи в дом тащи, — говорит она. — Чай пить будем. И говорить.

Я тащу вещи. Чемодан — маленький, только самое нужное. Остальное осталось в Москве. Не жалко.

Мы сидим на кухне. Тетка Клава ставит передо мной кружку с мятным чаем, кладет кусок пирога — с брусникой, как в детстве.

— Рассказывай, — говорит она.

Я рассказываю. Всё. Про Ирину. Про Анастасию. Про сына. Про дочерей. Про ЭКО. Про измену. Про то, как потерял всё.

Тетка Клава слушает. Не перебивает. Только качает головой.

— Дурак ты, Слава, — говорит она наконец. — Дурак, каких свет не видывал.

— Знаю, теть Клав.

— И что теперь думаешь делать?

— Не знаю. Жить. Дышать. Копать землю.

— Земля — это хорошо, — говорит она. — Земля лечит. Будешь копать — сердце успокоится.

— А если не успокоится?

— Успокоится. Куда денется.

Она встает, выходит на крыльцо. Я иду за ней.

Небо над деревней — черное, звездное. Млечный Путь — молочная река, разлитая по небу. Я смотрю на звезды и думаю о вечности.

— Теть Клав, — говорю я. — Она меня простит?

— Не знаю, — говорит тетка Клава. — Не мне решать. Но если будешь хорошим человеком — может быть. А если нет — то нет.

— А как стать хорошим?

— Живи. Не ври. Не предавай. Работай. Молись. Люби — не себя, а других.

Я молчу. Смотрю на звезды.

— Ты главное запомни, Слава, — говорит тетка Клава. — Сын у тебя есть. От Анастасии. Не бросай его. Он не виноват, что ты дурак.

— А Ирина? Ее ребенок?

— Ее ребенок — ее. Ты его не увидишь. Ты сам сказал, что отказываешься. Теперь живи с этим.

Я закрываю глаза.

— Тяжело, теть Клав.

— Жизнь тяжелая, — говорит она. — А ты думал, легко будет?

Она уходит в дом. Я остаюсь на крыльце.

Стою под звездами. Слушаю тишину.

И вдруг — первый раз за много дней — чувствую спокойствие.

Не прощение. Не надежду. Просто... принятие.

Я сделал. Я ошибся. Я потерял.

Но я жив. И могу попробовать стать лучше.

Хотя бы для того, кто еще не родился.

Мой сын. Дима. Я назову его Дмитрием. В честь деда.

Он будет знать, кто его отец. И что его отец — дурак. Но дурак, который его любит.

Я захожу в дом.

Ложусь на жесткую кровать.

Засыпаю без снов.

Глава 42. Ирина

Октябрь ворвался в Москву желтым пожаром.

Листья горели на деревьях — клены полыхали алым, березы рассыпались золотом, дубы стояли в бронзовых доспехах. Я шла по Патриаршим прудам каждое утро, смотрела, как утки собираются в стаи, готовясь к отлету, и чувствовала, как внутри меня тоже собирается стая — моих девочек, моей новой жизни, моей новой силы.

Живот рос. Не по дням, а по часам. Четырнадцатая неделя, а я уже похожа на шестой месяц. Врач удивленно поджимала губы, водила датчиком УЗИ по моему натянутому животу, слушала сердцебиение.

— Всё в порядке, — сказала она на очередном приеме. — Ребенок активный, здоровый. Просто вы... цветете, Ирина Сергеевна. Организм компенсирует стресс.

Цвету.

Я смотрела на себя в зеркало — круглые щеки, румянец, блестящие глаза. Я не красилась, не делала укладок, не носила каблуки. Но выглядела лучше, чем год назад, когда тратила часы на макияж и выбирала платья, чтобы понравиться мужу, который уже смотрел на другую.

Освобождение красит женщину. Как солнечный свет — комнату, из которой вынесли тяжелые темные шторы.

Я записала Веру на курсы английского — она просила. Надю — в художественную школу, её рисунки стали лучше, профессиональнее. Любу — на гимнастику, пусть тратит свою бесконечную энергию. Жизнь вошла в колею. Не ту, которую я планировала, но — мою.

Лида приходила каждый вечер с документами. Развод шел тихо — Святослав не сопротивлялся. Подписал всё, что она просила. Отдал дом, машины, половину счетов. Даже больше, чем положено по закону.

— Он чувствует вину, — сказала Лида, закрывая папку. — Или играет роль. Но пока — не важно. Ты в выигрыше.

Я не чувствовала выигрыша. Чувствовала усталость. Глубокую, как старый колодец.

— Лида, — спросила я однажды вечером. — Ты веришь, что люди меняются?

Она задумалась. Долго смотрела в окно, где зажигались первые звезды.

— Верю, — сказала наконец. — Но не верю, что они меняются быстро. Характер — это дерево. Спилишь ствол — корни остаются. Нужно время, чтобы они сгнили. Или чтобы выросло новое дерево.

— А если не вырастет?

— Тогда человек остается пнем. И делает больно всем, кто спотыкается об него.

Я кивнула. Святослав был пнем. Красивым, массивным, но мертвым внутри. Я споткнулась об него двадцать лет назад. Больше не споткнусь.

Глава 43. Вера — письмо от папы

Вера получила письмо через неделю после того, как папа уехал в деревню.

Конверт был серый, дешевый, с маркой и штампом «Осиповка». Вера смотрела на него и не могла открыть. Боялась.

— Мам, — сказала она. — Можно ты прочитаешь?

— Это тебе, — ответила Ирина. — Ты должна сама.

Вера открыла конверт. Внутри — два листа, исписанные папиным почерком. Аккуратным, твердым. Он всегда писал красиво.

Она начала читать.

«Вера, здравствуй, моя родная.

Я не знаю, как начать это письмо. Я никогда не умел говорить о чувствах. Ты знаешь. Я всегда был с вами — и не с вами одновременно. Я был рядом, но думал о другом. Это неправильно. Это эгоистично. Я был плохим отцом.

Но я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Ты — моя первая дочь. Ты — мое сердце. Я помню, как ты родилась — маленькая, красная, с огромными глазами. Я взял тебя на руки и испугался. Ты была такой хрупкой. Я думал: «Как я смогу защитить её?» И не смог. Я не защитил тебя от самого себя.

Я уехал в деревню. Буду жить здесь, работать на земле. Думать. Может быть, я изменюсь. Может быть, нет. Но я буду стараться.

Ты не обязана меня прощать. Ты не обязана отвечать на это письмо. Но я хочу, чтобы ты знала: если тебе когда-нибудь понадобится помощь — я приеду. Что бы ни случилось. Даже если мы не будем разговаривать годами. Я приеду.