Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ). Страница 17

— Дура, — согласилась мама. — Но не навсегда. Будешь умнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у тебя будет дочь, — сказала мама. — Дочь делает женщину умнее. Учишься на своих ошибках, чтобы её уберечь.

— У меня сын, — сказала Анастасия. — Мальчик.

Мама посмотрела на её живот. Потом на лицо.

— Мальчик — это тоже хорошо, — сказала она. — Мальчика надо учить уважать женщин. И не повторять ошибок отца.

Анастасия заплакала. Слезы текли по щекам, и она не вытирала их.

— Мам, — сказала она. — Я так скучала.

— Я тоже, дочка. Я тоже.

Они обнялись. Прямо на перроне, среди спешащих пассажиров, среди чемоданов и объявлений о прибытии поездов.

— Поехали домой, — сказала мама. — Я пирог испекла. С яблоками.

— Ты помнишь, что я люблю яблочный?

— Всё помню, Настя. Всё.

Они пошли к выходу. Мама взяла чемодан — Анастасия хотела забрать, но мама отмахнулась: «Ты беременная, не геройствуй».

В автобусе они сидели рядом. Анастасия смотрела в окно на питерские улицы — мокрые, серые, знакомые до боли. На Невский, на каналы, на мосты. Город, который она когда-то предала ради Москвы.

— Ты простишь меня? — спросила она.

— За что? — удивилась мама.

— За то, что уехала. За то, что не звонила. За то, что стыдилась тебя. Нашей квартиры. Нашей жизни.

Мама помолчала. Потом сказала:

— Я не сердилась, Настя. Я ждала. Ждала, когда ты вернешься. Знала, что вернешься. Рано или поздно.

— Откуда ты знала?

— Потому что я — твоя мать, — сказала она просто. — Матери всё знают.

Они ехали в хрущевку на окраине. В лифте пахло кислой капустой и кошками. Стены подъезда были расписаны граффити. Анастасия смотрела на эти стены и улыбалась. Дом. Настоящий дом.

Мама открыла дверь. В квартире пахло пирогами и старыми вещами.

— Проходи, — сказала мама. — Чай будешь?

— Буду, — сказала Анастасия.

Она зашла. Поставила чемодан. Сняла пальто.

И вдруг почувствовала, что ребенок затих. Перестал пинаться. Успокоился.

— Он чувствует, что мы дома, — сказала она маме.

— Конечно, чувствует, — ответила мама. — Дети всё чувствуют.

Они сели на кухне. Пили чай с яблочным пирогом. Молчали. Иногда молчание — лучшее лекарство.

— Мам, — сказала Анастасия. — Я назову его Дмитрием. В честь папы.

Мама подняла глаза. В них — слезы.

— Папа был бы рад, — сказала она. — Очень рад.

— Он простил бы меня?

— Он всегда тебя прощал, — сказала мама. — И я прощаю.

Анастасия положила голову ей на плечо. Как в детстве.

За окном моросил дождь. Питерский, бесконечный.

Но внутри — было тепло.

Впервые за два года.

Глава 36. Дом — без них

Я открываю дверь, и тишина бьет в уши, как барабанная дробь.

Никогда раньше я не замечал, сколько шума создают три маленькие девочки. А теперь — тишина. Абсолютная. Ватная.

Я прохожу в гостиную. На столике — фотография в рамке. Мы на море. Все смеются. Я беру рамку в руки, смотрю на их лица.

Вера — серьезная, даже на отдыхе. Надя — хохочет, запрокинув голову. Люба — сидит у меня на плечах, тянет меня за уши. Ирина — рядом, прильнула к моему плечу, счастливая.

Я был счастлив. Я не знал этого. Я думал, что счастье — это сын. А оно было вот — на этой фотографии. В этих улыбках. В этих глазах.

Я ставлю рамку на место.

Иду на кухню. На столе — тарелка с недоеденными макаронами. Вера не любит, когда они остывают. Я сажусь за стол, беру вилку, ем. Макароны холодные, безвкусные. Но я ем. Потому что это — последнее, что она приготовила. Вчера. Для нас.

Я ем и плачу.

Слезы падают в тарелку, смешиваются с остатками соуса.

Я — жалкий. Я — ничтожество. Я — мужчина, который потерял всё.

Вхожу в детскую. Кроватки пустые. Игрушки разбросаны — Люба не любит убирать. На стене — рисунок Нади. Радуга и домик. Пять человечков. Мама, папа, Вера, Надя, Люба.

Я снимаю рисунок со стены. Складываю аккуратно. Кладу в карман.

Захожу в спальню. Её сторона кровати — пустая. На подушке — запах её духов. Ваниль и что-то теплое, домашнее. Я ложусь на её подушку, вдыхаю этот запах.

— Ир, — шепчу я. — Прости меня. Пожалуйста. Прости.

Никто не отвечает.

Только часы тикают на стене. Тик-так. Тик-так.

Счетчик моей жизни, которая больше не имеет смысла.

Я закрываю глаза.

И мне снится сад. Яблони в цвету. Белые лепестки кружатся в воздухе, как снег. Ирина стоит под яблоней, в белом платье — как на свадьбе.

— Святослав, — говорит она. — Ты опоздал.

— Я знаю, — говорю я. — Прости.

Она улыбается. Грустно.

— Прощаю, — говорит она. — Но не возвращайся.

Я просыпаюсь.

В комнате темно. Дождь кончился. В окно светит луна — холодная, белая, равнодушная.

Я сажусь на кровати. Смотрю на пустую сторону.

И вдруг понимаю: я должен стать лучше. Не для того, чтобы вернуть её. Для того, чтобы однажды она посмотрела на меня и сказала: «Ты изменился». Даже если это будет через десять лет. Даже если она будет с другим.

Я должен стать человеком, которого она заслуживала.

Я беру телефон. Включаю. Пишу ей сообщение:

«Я подпишу всё, что нужно. Дом, деньги, машины — всё твое. Я не буду мешать. Я уезжаю в деревню. Буду работать над собой. Спасибо тебе за двадцать лет. Ты — лучшая. Я — дурак. Прощай, Ира».

Отправляю.

Кладу телефон.

Ложусь на её подушку.

И засыпаю — впервые за много дней без слез.

Глава 37. Лида — ночной звонок

В два часа ночи Лида проснулась от того, что кто-то звонил в дверь.

Она жила одна — с двумя кошками и фикусом, который поливала раз в неделю. Звонков в два часа ночи она не любила. Звонки в два часа ночи означали только одно: неприятности.

Она накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок.

На площадке стоял Святослав Багрянцев.

Пьяный? Нет. Трезвый. Но растерянный. В мокрой одежде, с красными глазами.

Лида открыла дверь.

— Святослав Олегович, — сказала она холодно. — Вы не по адресу. Я адвокат вашей жены, а не ваш психотерапевт.

— Я знаю, — сказал он. — Я пришел не к адвокату. Я пришел к подруге Ирины.

— Подруга Ирины спит. В два часа ночи.

— Пожалуйста, — он посмотрел на неё. В его глазах была такая боль, что Лида на секунду забыла, кто он и что сделал. — Мне некуда идти. Я был у Анастасии — она выгнала. Был у Ирины — она не открыла. Был в доме — там пусто. Я... я не знаю, куда мне ехать.

Лида смотрела на него. Он был жалким. Жалким и чужим. Она должна была захлопнуть дверь. Должна была сказать: «Вы заслужили». Но она не могла.

— Заходите, — сказала она. — На полчаса. Потом уйдете.

Он зашел.

Лида провела его на кухню, поставила чайник. Он сел на табуретку, положил руки на стол. Руки дрожали.

— Я разрушил всё, — сказал он. — Всё, что строил двадцать лет.

— Вы не строила, — ответила Лида. — Вы жили. А строить — это другое.

— Что мне делать?

— Я адвокат, — сказала Лида. — Не психолог. Я могу сказать вам, как делить имущество. Как платить алименты. Как не потерять право видеть детей. Но я не могу сказать, как жить дальше. Это вы должны решить сами.

Он поднял голову. Посмотрел на неё.

— Вы ненавидите меня?

— Я ненавижу то, что вы сделали, — сказала Лида. — Но ненавидеть вас... это слишком много чести.

Он кивнул. Встал.

— Спасибо за чай, — сказал он. — Я пойду.

— Куда?

— В деревню. К тетке. Буду копать картошку.

— Это хорошая идея, — сказала Лида. — Земля лечит.

Он вышел. Лида закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

— Дурак, — сказала она вслух. — Какой же ты дурак.

Она пошла спать. Но долго не могла уснуть.

Снился ей Святослав — молодой, на свадьбе Ирины. Он смотрел на невесту такими глазами... такими влюбленными... Лида тогда подумала: «Вот оно. Настоящая любовь».