Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ). Страница 14

Я замираю.

— Откуда ты...

— Я видела адрес в твоем телефоне. Ты забыла его выключить на кухне. Я прочитала переписку.

Мир снова останавливается. Я смотрю на свою десятилетнюю дочь — на ее маленькое, серьезное лицо, на ее сжатые кулаки, на ее дрожащие губы — и понимаю, что она прочитала всё. Про Анастасию. Про беременность. Про то, как ее отец целовал другую женщину. Про то, как он хотел сына.

— Вера, — говорю я тихо. — Прости. Ты не должна была...

— Не должна была знать правду? — перебивает она. Голос звенит, как натянутая струна. — Что папа нас бросил? Что у него будет другой ребенок? Что он хотел мальчика, а мы — девочки — мы недостаточно хороши?

Она кричит. Я никогда не слышала, чтобы Вера кричала. Она всегда была спокойной, рассудительной, взрослой не по годам. Но сейчас она кричит, и слезы текут по ее щекам, и она не вытирает их, потому что слишком зла.

— Вера, — я делаю шаг к ней. — Ты достаточно хороша. Ты лучше всех. Ты — моя гордость. Ты — самая умная, самая красивая, самая...

— Тогда почему он нас не хотел? — шепчет она. — Почему?

Она падает в мои объятия. Я обнимаю ее, чувствую, как ее маленькое тело сотрясается от рыданий, как она вцепилась в меня, как в спасательный круг.

— Потому что он слепой, — шепчу я. — Потому что он дурак. Потому что он не понимает, что счастье — это не мальчик или девочка. Счастье — это когда тебя любят. А мы любим его. Мы всегда любили. Но он не умеет принимать любовь. Он только хочет. Хочет, хочет, хочет. И никогда не насыщается.

Мы стоим так посреди коридора — две женщины, мать и дочь, две сестры по несчастью. За спиной у меня — новая жизнь, которая еще не знает, в каком мире ей предстоит расти. Впереди — две другие дочери, Надя и Люба, которые пока не понимают ничего, но чувствуют всё.

— Мам, — говорит Вера, отстраняясь. Вытирает слезы тыльной стороной ладони, как маленькая. — Что мы будем делать?

— Жить, — говорю я. — Дышать. Растить. Любить. Бороться.

— А папа?

— Папа сделал свой выбор. Теперь наш черед.

Она кивает. В ее глазах — новая решимость. Та, которая появляется у детей, когда они понимают, что взрослые не всемогущи. Что иногда мама — это всё, что у тебя есть.

— Я помогу тебе, — говорит она. — С Надей и Любой. С уборкой. С готовкой. Я уже большая.

— Ты еще ребенок, — говорю я.

— Я твой ребенок, — поправляет она. — И я не дам тебя в обиду.

Я смотрю на нее и вижу себя. Двадцать лет назад. Такую же упрямую, такую же решительную. Такую же готовую любить до конца.

Я целую ее в лоб.

— Спасибо, Вера. Ты — мой ангел.

— Нет, — она улыбается сквозь слезы. — Я — твоя дочь. Это круче.

На кухне плачет Люба. Надя что-то уронила — звон бьющейся тарелки, потом ее испуганное «ой». Обычный вечер в доме, где три девочки и одна мать на грани.

Я иду на кухню. Разбитая тарелка лежит на полу осколками, Надя стоит над ней с виноватым лицом, Люба тянет руки из стульчика для кормления. Вокруг — хаос, шум, гам.

И я вдруг чувствую... счастье.

Не то, которое было в машине после гинеколога — наивное, розовое, построенное на лжи. Другое. Глубокое, как океан. Тяжелое, как скала. Счастье человека, который потерял всё и вдруг понял, что его настоящий дом — внутри него самого.

Я поднимаю Надю на руки — она пахнет карандашами и шоколадом. Беру Любу за руку — ее ладошка маленькая, теплая, доверчивая. Вера стоит в дверях, серьезная, как солдат.

— Девочки, — говорю я. — Слушайте меня внимательно. Ваш папа нас любит. Но он сейчас запутался. Он делает ошибки. Большие ошибки. И мы не можем их исправить. Мы можем только одно — оставаться собой. Любить друг друга. Быть семьей. Даже если нас стало меньше на одного человека.

— Нас не стало меньше, — говорит Вера. — Нас будет больше. Скоро будет еще одна сестра.

Надя хлопает в ладоши — она обожает младенцев. Люба не понимает, но радуется, потому что все радуются.

А я чувствую, как внутри меня шевелится маленькое существо. Четвертая девочка. Моя дочь. Моя надежда.

Я ставлю чайник. Достаю печенье. Мы садимся за кухонный стол — вчетвером, скоро впятером — и едим овсяное печенье с молоком, и смеемся над тем, как Надя испачкала нос, и Вера рассказывает, что сегодня на математике вызвали к доске, и она решила уравнение быстрее всех.

Обычный вечер.

Самый счастливый вечер в моей жизни.

Потому что я наконец-то дома.

Глава 28. Ночной разговор с животом

Ночь. Девочки спят. Я лежу на диване в гостиной, смотрю в потолок и глажу живот.

— Соня, — шепчу я. — Я назову тебя Соней. В честь мудрости. Потому что ты — моя мудрость. Ты появилась, когда я поняла, что счастье — не в мальчике, не в муже, не в деньгах. Счастье — в том, чтобы быть нужной. Себе. Детям. Жизни.

Ребенок шевелится. Слабо, едва заметно. Я чувствую это — бабочки в животе. Или рыбки. Или что-то такое, что нельзя описать словами.

— Ты будешь сильной, — продолжаю я. — Сильнее меня. Ты не будешь ждать принца. Ты сама будешь себе принцем. Ты не будешь терпеть боль. Ты будешь уходить оттуда, где плохо. Ты будешь выбирать себя. Всегда. Даже если это страшно.

Ребенок пинается. Сильнее. Как будто говорит: «Я поняла, мама. Я запомню».

Я улыбаюсь в темноту.

— Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что ты — девочка. Спасибо, что ты — моя.

Я закрываю глаза.

За окном — тишина. Только ветер шуршит листьями. Только утки крякают на пруду. Только город живет своей ночной жизнью.

А я живу своей.

Новой.

Свободной.

Глава 29. Вера — дневник

Вера открыла новый блокнот — розовый, с замочком, который она купила в «Лабиринте» перед школой. Она не планировала писать дневник. Дневники — это для маленьких. Но сегодня она поняла: нужно. Не для кого-то. Для себя.

Она написала ручкой с блестками:

«Сегодня мама ходила к той тете. К Анастасии. Я не знаю, что они говорили. Но мама вернулась другая. Не такая, как вчера. Вчера она была как стекло — прозрачная и хрупкая. А сегодня — как камень. Твердая. Я не знаю, что лучше.

Папа звонил. Я слышала, как мама сказала: "Не сейчас, Святослав. Дай мне время". Она назвала его по имени. Не "Слава", не "милый". Просто "Святослав". Как чужого.

Я боюсь, что он станет чужим.

Но я не скажу маме, что боюсь. У нее и так много страхов.

Мне десять лет. Я должна быть взрослой.

Завтра мы идем в новую школу. Я не хочу. Но улыбнусь. Для мамы.

Мама сказала, что у нее будет девочка. Еще одна сестра. Я рада. Но и грустно. Папа хотел мальчика. Он не получит мальчика. Получит еще одну девочку, которую не увидит.

Бедный папа.

Бедная мама.

Бедная я.

Пойду спать. Завтра трудный день».

Вера закрыла блокнот, спрятала под подушку.

Легла на спину, уставилась в потолок.

В потолке была трещина. Похожая на молнию. Вера смотрела на нее и думала: «Вот так и наша семья — треснула. И не заклеить».

Она закрыла глаза.

Слезы текли по щекам, но она не вытирала их.

Пусть текут. Пусть видят.

Она — живая. У нее есть сердце. И оно болит.

Глава 30. Святослав

Я сижу в машине у дома Анастасии и не могу выйти.

«Porsche» стоит под старым кленом, листья сыплются на капот — красные, как кровь. Дворники смахивают их каждые несколько минут, я включил их на автомат, сам не заметил как. Дождь начинается — мелкий, противный, осенний. Он барабанит по крыше, создавая ритм, под который я медленно схожу с ума.

Анастасия бросила трубку.

«Прощай, Святослав».

Она никогда так не говорила. Она всегда цеплялась, требовала, угрожала, но никогда не прощалась. А сейчас — прощай. Конец. Точка.

Ирина ушла. Анастасия уходит. Я остаюсь один.

Как я дошел до этого?

Я смотрю на свои руки, лежащие на руле. Крупные, сильные руки, которые держали младенцев, которые строили бизнес, которые обнимали женщин. Теперь они пусты. Они не держат ничего, кроме этого кожаного руля.