Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ). Страница 12

Я свернул в переулок, остановился у дома, где жила Анастасия. Посмотрел на окна — на четвертом этаже, с видом на Тверскую. Она любила этот вид. Говорила, что чувствует себя королевой, когда смотрит на город сверху.

Я не чувствовал себя королем. Я чувствовал себя нищим.

Выключил мотор. Вышел из машины. Сентябрьский ветер ударил в лицо, трепля волосы, забираясь под воротник куртки. Я поднял голову — небо было серым, низким, давящим. Как крышка гроба.

— Господи, — прошептал я. — За что?

Ответа не было.

Я вошел в подъезд. Лифт пах дешевым освежителем и чужими жизнями. Я нажал кнопку четвертого этажа, и кабина медленно поползла вверх.

На площадке я постоял несколько секунд. Смотрел на дверь — белую, массивную, с тяжелой ручкой. Анастасия любила всё дорогое. Даже ручки.

Я нажал на звонок.

Дверь открылась почти сразу — как будто она стояла и ждала за ней.

Анастасия была без макияжа, в старом халате, с распущенными волосами. Я никогда не видел её такой. Она выглядела... уставшей. И красивой. По-другому. Не идеально, а по-настоящему.

— Ты пришел, — сказала она.

— Пришел.

— Зачем?

— Не знаю, — сказал я честно. — Просто... больше некуда.

Она усмехнулась. Горько, без веселья.

— Заходи, — сказала она. — Чай будешь?

Я зашел.

Квартира пахла едой — она научилась готовить? Раньше она только заказывала. Теперь, видимо, пришлось. Живот уже не скрыть, силы не те.

Я прошел на кухню. На столе — чайник, две кружки, вазочка с печеньем. Просто. Не как раньше — не хрусталь, не фарфор, не дорогие салфетки.

— Ты изменилась, — сказал я.

— Я повзрослела, — ответила она. — Поздно, но повзрослела.

Она разлила чай. Села напротив. Положила руку на живот.

— Он пинается, — сказала она. — Особенно ночью. Не дает спать.

— На что похоже?

— На бабочек. Только сильных. Которые бьются изнутри.

Я смотрел на её живот и думал о другом животе. Иринином. Восемь недель. Маленькая девочка, которую я никогда не увижу.

— Слава, — сказала Анастасия. — Ты любишь меня?

Я поднял глаза.

— Я уважаю тебя, — сказал я. Как тогда. По телефону.

— Я не про уважение. Я про любовь.

Я молчал.

Она кивнула. Как будто и так знала ответ.

— Тогда зачем ты пришел?

— Потому что она ушла. И я остался один.

— И ты решил, что я — запасной аэродром?

— Нет, — сказал я. — Я решил, что я — дурак. И что ты заслуживаешь правды.

— Какой?

— Я не люблю тебя. Я никогда тебя не любил. Ты была... отвлечением. Мечтой. Способом забыть, что я не получил того, чего хотел. Но это не твоя вина. Это моя.

Она смотрела на меня. В её глазах — боль, гнев, разочарование. И еще что-то, чего я не ожидал. Облегчение.

— Наконец-то, — сказала она. — Ты сказал правду. Впервые за два года.

— Прости меня, — сказал я.

— Не прощу, — ответила она. — Но жить дальше буду.

Она встала, подошла к окну. Стояла ко мне спиной, гладила живот.

— Уходи, Слава, — сказала она. — Я сама справлюсь.

— А ребенок?

— Мой ребенок. Ты сам сказал, что откажешься от него. Я запомнила.

Я встал. Хотел что-то сказать, но не нашел слов.

Вместо этого я положил на стол ключи от квартиры на Тверской — той, которую снимал для неё. И конверт с деньгами. На первое время.

— Я не просила, — сказала она, не оборачиваясь.

— Знаю. Но возьми.

Я вышел.

В лифте я смотрел на свое отражение в зеркальных стенах — постаревшее, уставшее, чужое.

Я не знал, куда ехать. Домой — в пустой дом. К Анастасии — она выгнала. К Ирине — она не пустит.

Я сел в машину. Завел мотор.

И поехал к набережной.

Не топиться. Просто смотреть на воду.

Иногда вода — единственное, что понимает тебя.

Глава 25. Ирина

Я сняла квартиру на Патриарших.

Не потому, что хотела шика. Просто Лида нашла вариант быстро — подруга её клиентки улетала в Лондон на полгода и сдавала свою квартиру. Три спальни, большая гостиная, вид на Патриаршие пруды. Ирина Багрянцева, мать-одиночка с тремя детьми и четвертым в животе, будет жить с видом на пруды, где гулял Воланд с Коровьевым.

Ирония судьбы.

Первые три дня — хаос. Я распаковываю вещи, покупаю продукты, записываю девочек в новую школу и садик. Вера молчит. Надя плачет по ночам — ей не хватает отца. Люба не понимает ничего, просто радуется новой кроватке с балдахином.

Я сплю по три часа в сутки. Тошнота не проходит. Я ем крекеры и пью имбирный чай, чтобы не вывернуло наизнанку.

На четвертый день я просыпаюсь от того, что кто-то смотрит на меня.

Вера стоит в дверях моей спальни. В пижаме с единорогами, растрепанная, серьезная.

— Мам, — говорит она. — Я хочу поговорить.

Я сажусь на кровати. Тяжело — живот уже начинает округляться, хотя всего девять недель. Близнецы? Нет, врач сказал, один. Просто я всегда быстро расту.

— Давай, Верунь.

Она подходит, садится рядом. Смотрит на мои руки — на то место, где было кольцо.

— Ты больше не любишь папу?

— Люблю, — говорю я честно. — Но любовь — это не только чувства. Это еще и уважение. И доверие. Когда человек делает больно, любовь не исчезает. Но она меняется.

Она молчит. Думает.

— А он любит ту тетю?

— Не знаю, Вера. Честно. Не знаю.

— А если он попросит прощения? Ты вернешься?

Я смотрю на дочь. В её глазах — надежда. Она хочет, чтобы всё стало как раньше. Чтобы папа сидел за ужином, читал ей на ночь, помогал с математикой. Она не понимает, что «как раньше» было ложью. Что раньше папа уже был с другой.

— Вера, — говорю я осторожно. — Иногда люди делают такие вещи, которые нельзя исправить. Можно простить, но нельзя забыть. Я не знаю, смогу ли я жить с папой после того, что он сделал.

— А как же мы? — её голос дрожит.

— Вы — это другое. Вы — мои дети. Я всегда буду вас любить. И папа вас любит. Это не изменится.

— Но он выбрал не нас, — говорит она тихо.

Я обнимаю её. Крепко. Чувствую, как её маленькое тело дрожит от беззвучных рыданий.

— Иногда люди выбирают неправильно, — шепчу я. — Но это не значит, что ты недостаточно хороша. Это значит, что они слепы.

Мы сидим так долго. Потом Вера отстраняется, вытирает глаза, смотрит на мой живот.

— А этот ребенок? Это мальчик?

— Не знаю. Но мне всё равно.

— А если мальчик? Папа обрадуется.

— Папа не будет его воспитывать, — говорю я твердо. — Этот ребенок — только мой.

Вера смотрит на меня. В её глазах — что-то новое. Уважение? Восхищение?

— Ты сильная, мам, — говорит она. — Я тоже хочу быть такой, когда вырасту.

Я улыбаюсь. Первая улыбка за эти дни. Болезненная, но настоящая.

— Ты уже сильная, Вера. Ты — моя опора.

Она уходит в свою комнату. Я остаюсь одна.

Смотрю в окно. Патриаршие пруды блестят на солнце. Утки плавают по воде, круги расходятся в разные стороны. Как моя жизнь — круги по воде. Никогда не знаешь, куда они приведут.

Телефон вибрирует. Сообщение от Анастасии.

Я хочу удалить его, не читая. Но пальцы сами открывают.

«Ирина, я знаю, что вы сняли квартиру на Патриарших. Я живу через дом. Квартира двадцать. Добро пожаловать в соседи. Будет весело».

Я смотрю на экран. Кровь стынет в жилах.

Через дом.

Она живет через дом.

Она знает, где я. Она следит за мной.

Я встаю, подхожу к окну. Смотрю на соседние здания.

В одном из них — она. С его сыном. С его будущим.

А я здесь. С его прошлым.

Но прошлое имеет свойство возвращаться.

Я пишу ей ответ. Всего одно слово.

«Жди».

Отправляю.

Беру ключи. Обуваюсь. Выхожу из квартиры.

Лифт едет вниз медленно, как будто нехотя. Я смотрю на свое отражение в зеркальных стенах — женщина в джинсах, свободной футболке, с темными кругами под глазами и горящими щеками. Я похожа на бомжа. Но в моих глазах — огонь.