Измена. Вера, Надежда, Любовь (СИ). Страница 10

— Заходи, — сказала она. — Я сделаю кофе. Очень крепкий. И очень сладкий. Тебе нужно.

Офис у Лиды маленький, на пятом этаже сталинского дома на Арбате. Из окна виден Старый Арбат — утренний, мокрый после ночного дождя, с редкими прохожими, сонными голубями на карнизах и запахом жареных каштанов из уличной палатки. Я смотрю на этот знакомый с детства пейзаж и чувствую себя лишней. Как будто я — призрак в собственной жизни.

Девочек Лида усадила в соседней комнате с планшетом и печеньем. Вера сначала не хотела — она чувствует, что происходит что-то серьезное, и хочет быть рядом, но я поцеловала её в лоб и сказала: «Маме нужно поговорить с тетей Лидой о взрослых делах. Ты присмотришь за сестрами?» Она кивнула. Взрослая. Слишком взрослая для своих лет.

Мы остались вдвоем. Я сижу на кожаном диване, сжимаю в руках чашку с кофе — горячую, почти обжигающую. Лида напротив, в кресле, с блокнотом и ручкой. Ручка у неё смешная — розовая, с перышком. Она всегда пользовалась такими, сколько я её помню. Это маленькое напоминание о том, что в мире еще есть что-то нормальное. Не разрушенное.

— Рассказывай, — сказала она.

И я рассказала. Всё. Сначала — про гинеколога. Про восемь недель, про сердцебиение, про то, как я смеялась от счастья в машине. А потом — про фотографию. Про её живот. Про его улыбку. Про сообщения — каждое слово, каждую запятую.

Лида не перебивала. Только записывала. Иногда поднимала глаза — и я видела в них ярость. Холодную, профессиональную ярость женщины-адвоката, которая ненавидит несправедливость больше всего на свете.

— Святослав знает? — спросила она, когда я закончила.

— Знает. Я сказала ему вчера вечером.

— И его реакция?

— Он плакал, — сказала я и сама удивилась, как спокойно это звучит. — Просил не уходить. Сказал, что любит меня.

— А ты?

— А я сказала, что ухожу. И заберу девочек.

Лида отложила ручку. Сняла очки — тонкие, в металлической оправе, которые надевает только когда работает. Посмотрела на меня своими карими глазами — внимательно, как рентген.

— Ира, — сказала она тихо. — Ты уверена? Развод с таким мужчиной — это война. Деньги, дети, имущество, репутация. Он будет бить больно. И не потому, что он злой. Потому что мужчины в такой ситуации не умеют проигрывать. Они уничтожают. Или умирают.

— Я уже умерла, — сказала я. — Вчера. В 18:47. Та Ирина, которая верила в сказки, закончилась. Осталась та, которая будет бороться.

Лида молчала несколько секунд. Потом кивнула.

— Хорошо. Тогда план такой. Первое: подаешь на развод. Второе: алименты на троих детей плюс беременность — это весомо. Третье: ты имеешь право на половину совместно нажитого имущества. Четвертое: его связь с любовницей — это не повод для развода по закону, но может повлиять на решение суда по детям, если докажем, что он создает нездоровую обстановку.

— У меня есть доказательства, — сказала я. — Фотография. Сообщения.

— Этого мало. Нужно больше. Нужно, чтобы он признался. Или чтобы она призналась.

Я посмотрела в окно. На Арбате начиналась жизнь — открывались магазины, выезжали лотки с сувенирами, бежали люди с кофе в бумажных стаканчиках. Обычный день. Для них обычный.

— Лида, — сказала я. — Я не хочу его денег. Я хочу, чтобы он оставил нас в покое. Чтобы девочки не видели его с ней. Чтобы он не приезжал пьяный под дверь. Чтобы я могла родить этого ребенка в тишине, без скандалов.

— А он хочет ребенка? — спросила Лида.

Я задумалась. Этот вопрос мучил меня всю ночь. Хочет ли он этого ребенка? Или для него существует только один ребенок — тот, которого носит Анастасия?

— Не знаю, — призналась я. — Вчера он сказал: «Это и мой ребенок». Но в его голосе не было радости. Только страх.

— Страх потери, — сказала Лида. — Мужчины не понимают, что теряют, пока не потеряют. А потом бывает поздно.

Она встала, подошла к окну. Стояла ко мне спиной, в своем сером жакете, с идеально уложенными волосами — Лида всегда была воплощением порядка. Но сейчас я видела, как напряжены её плечи.

— Ира, — сказала она не оборачиваясь. — Есть кое-что, о чем ты не знаешь. Я не хотела говорить, но теперь, видимо, время пришло.

Мое сердце пропустило удар.

— Что?

Она повернулась. В её глазах — боль. Сочувствие. И что-то еще, чего я не могу прочитать.

— Твой муж, Святослав Багрянцев, уже подал иск о разводе. Два месяца назад. Я узнала вчера, когда ты позвонила. Он обратился в другую коллегию, не ко мне. Хотел сделать это тихо.

Мир снова поплыл. Я вцепилась в подлокотники дивана, чтобы не упасть.

— Два месяца назад? — повторила я. — Но он... он был со мной. Мы ездили в Сочи. Мы... он говорил, что любит меня.

— Он готовил почву, — сказала Лида жестко. — Ира, прости, но твой муж — не дурак. Он знал про беременность Анастасии с самого начала. И он готовился уйти от тебя по-тихому. Чтобы ты ничего не получила. Чтобы девочки остались с ним — или чтобы ты сама отказалась от них.

Я не могла дышать. Воздух стал плотным, как смола. Каждый вдох — через силу.

— Но я беременна, — прошептала я. — Он не знал.

— Не знал, — кивнула Лида. — И это меняет всё. Суд будет на твоей стороне. Но, Ира... он не простит тебе этого ребенка. Потому что этот ребенок — его поражение. Ты забеременела сама, без ЭКО, без его помощи. Ты доказала, что твое тело способно. А он уже связал себя с другой.

Я смотрела на свои руки. На них не было кольца. Я сняла его вчера, положила в карман. Теперь я чувствовала, как оно давит на бедро через джинсы — тяжелое, холодное, ненужное.

— Что мне делать? — спросила я. Голос чужой, тонкий, как нитка.

— Бороться, — сказала Лида. — Но не за него. За себя. За девочек. За этого ребенка. Ира, ты сильная. Ты всегда была сильной. Ты просто забыла об этом, потому что слишком долго была его тенью.

Она подошла, села рядом, взяла мои руки в свои.

— Помнишь, как мы учились на юрфаке? Ты была лучшей на курсе. Ты могла стать адвокатом, судьей, кем угодно. А стала женой. Не потому, что он заставил. Потому что ты выбрала. И это был твой выбор. Но теперь у тебя есть новый выбор — остаться жертвой или стать победителем.

Я смотрела на неё. Лида не понимала. Она не знала, как это — когда человек, которого ты любила двадцать лет, оказывается чужим. Когда твое тело, родившее трех детей, оказывается недостаточно хорошим. Когда ты стоишь на обочине и смотришь на фотографию, где он счастлив без тебя.

Но она права. Я сделала выбор. Снова.

— Хорошо, — сказала я. — Будем бороться.

В соседней комнате заплакала Люба. Я встала, пошла к ней. На пороге обернулась.

— Лида, найди мне квартиру. Съемную. С сегодняшнего дня. Мы не вернемся в тот дом.

— Найду, — кивнула Лида. — И еще... Ира?

— Да?

— Береги себя. Ты носишь не просто ребенка. Ты носишь новую жизнь. Свою новую жизнь.

Я взяла Любу на руки. Она пахла молоком и детством. В её больших голубых глазах — ничего, кроме доверия. Она верила, что мама всё исправит.

Я исправлю.

Клянусь.

Глава 21. Лида — после ухода Ирины

Когда Ирина ушла, Лида не двинулась с места. Она сидела в кресле, смотрела на пустую чашку из-под кофе и чувствовала, как внутри неё закипает злость. Не на Ирину. На себя.

Она знала про Святослава. Знала давно. Видела его с Анастасией в ресторане три месяца назад, когда отмечала день рождения клиентки. Он сидел за соседним столиком, смеялся, гладил по руке молодую женщину. Лида тогда не подошла. Не сказала Ирине.

«Не хотела разрушать семью», — думала она тогда. «Не хотела делать больно».

А теперь больно всё равно сделали. И она — адвокат, подруга, защитница — могла это предотвратить. И не предотвратила.

Лида закрыла лицо руками. Плечи дрожали.

Она не плакала уже много лет — с тех пор как умерла мама. Слезы были слабостью. А она не могла позволить себе слабость. Не в своей профессии.