Шайтан Иван. Книга 11 (СИ). Страница 14

— И надо же, как оно бывает… Ни за что не подумаешь. Мать в рабынях, сама в чужой семье росла… — Андрей вздохнул и подкинул ветку в огонь.

— А ты чего, Андрей? Слышал я, Ангелину у тебя Васька Гольцов отбил?

— Да брось ты, отбил! — Андрей аж вспыхнул. — Это я от неё еле отбился! Распустила слух по всей станице, будто я за ней ухаживал, замуж звал, а она, видите ли, отказала.

— Что, врёт?

— А то нет? И так ко мне, и этак. Натерпелся я от неё — сил нет. Сказал прямо: не сладится у нас, Ангелина. Вот она и обиделась.

— Так ты у нас, выходит, первый парень на всю станицу и Пластуновку? — усмехнулся Константин. — Девки, небось, тайком вздыхают?

— Есть такое дело! — самодовольно улыбнулся Андрей, но тут же посерьёзнел. — А знаешь, Костя, о чём я часто вспоминаю?

Константин выжидательно глянул на него.

— Батя в кадетский корпус определял, а я обиделся — ни в какую. Не поеду, и всё. Дурной был. А тут командир как раз в станицу приехал. Это он меня уговорил. И знаешь, чем взял? Я тогда на батю злой был, как щеня. А командир мне картинку нарисовал: вот я в офицерском чине, поболее батиного выслужил, приезжаю в станицу, а он предо мной навытяжку стоит, а я его распекаю за неустроенность. — Андрей мечтательно прищурился на огонь. — И ведь всё к тому и идёт. Мне двадцать, я уже сотник, орден имею. К батиным годам точно есаулом буду. Как он тогда сказал, так всё и случается. Ох, не зря его горцы Шайтаном кличут. Я как увидел его в первом бою так обомлел, пятерых походя завалил. Казаки тогда глазам своим не поверили, что уж про нас, мальцов говорить.

— Так ты лично видел тот первый бой командира?

— Видел, Костя. Под забором лежал и в щеку глядел. Страху натерпелся в ту ночь. Ладно будя. Завтра засветло вставать. Давай спать укладываться.

Отряд поднялся затемно, ещё до рассвета. Полевые кухни управились с горячим завтраком. Разведка Кости Рыбина и полусотня Азамата ушли ещё вчера.

С первыми лучами солнца колонна двинулась на перевал. Шли ходко, без задержек. Только в двух местах дорогу сильно разбило — с фургонами пришлось повозиться, вытаскивали на руках. К вечеру одолели вершину и, начав спуск, встали на ночлег, растянувшись по тракту почти на версту. Лишь Трофим с первой сотней и стрелковая полусотня Романа ушли дальше: они продолжили медленно, на ощупь, спускаться в темноте, чтобы к утру выйти на назначенный рубеж.

К рассвету Трофим и Андрей с первой сотней вышли к селению и перекрыли подходы к перевалу. Роман с полусотней встал на левом фланге, прикрывая от возможной вылазки из аула. Командир не ставил задачи блокировать селение полностью — только обозначить присутствие и ждать. Расположились на отдых, но оружие держали под рукой.

Вскоре со стороны аула показались всадники. Держась на почтительном расстоянии, они пытались разглядеть, кто пожаловал с перевала. Долго кружили вокруг лагеря, примечали, считали — и наконец скрылись в селении. По суете, что поднялась в ауле, стало ясно: распознали, с кем имеют дело.

Спустя какое-то время от селения подъехали двое.

— Эй, русский, не стреляй! Говорить хотим!

Азамат стоял рядом с Трофимом. Тот молча махнул рукой — подъезжайте. Всадники приблизились.

— Зачем пришёл на нашу землю, русский? — спросил тот, что помоложе, с вызовом.

— Мне приказали — я пришёл, — спокойно ответил Трофим. — А ты со своими сиди тихо в селении. Тогда и мы вас не тронем.

— Ты не можешь говорить мне, что делать! — вспылил горец. — Это наша земля. Уходи, пока живой.

— Всё сказал. Больше говорить не о чем. — Трофим развернулся и, не спеша, пошёл к своему фургону — завтрак, видать, остыл.

Горец сплюнул сквозь зубы и вдруг узнал стоявшего поодаль Азамата.

— Ты черкес, Азамат, сын хаджи Али. Я узнал тебя. — В голосе его появилась брезгливость. — Предатели вы. Служите русским, как собаки, за подачку.

Азамат побелел. Рука сама легла на кинжал.

— Закрой свой поганый рот, сын шакала. Ещё слово — язык вырежу.

— Ты? Мне? — горец деланно рассмеялся. — Ты без хозяйской команды и шагу ступить не смеешь.

Трофим и Андрей понимали по-черкесски. Андрей шагнул вперёд, встал рядом с Азаматом.

— Ты даже не шакал, — негромко сказал он. — Ты грязный хвост шакала. Убирайся в своё селение, пока уши целы.

— Неверный, ты ответишь за свои слова! — рванулся было горец, но старший спутник дёрнул его за рукав.

— Довольно, Агдаш. Поехали. Нас ждут.

Даже не попрощавшись, они развернули коней и ускакали в аул.

Азамат стоял, не сводя глаз с удаляющихся всадников. Андрей положил руку ему на плечо.

— Пойдём, Азамат. Плюнь. Он нарочно тебя заводил.

— Командир никогда не прощал оскорблений, — глухо ответил Азамат. — Врагам головы резал. Я этого запомнил.

— И правильно. — Андрей усмехнулся. — На обратном пути заедем — уши ему отрежешь. Если командир позволит.

Азамат покосился на него, и в его губах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

К вечеру стали подходить спускавшиеся подразделения. Лагерь перенесли на версту дальше от аула. Выставили охранения и быстро поужинав легли спать.

— Всё спокойно местные не противились. Да куда им. — Доложил Трофим.

— Отправили гонцов известить о нас. Видели их. В ту сторону куда мы следуем ушло трое.

Селение Гунчар

Мухарби ужинал, когда слуга доложил о гонце из Джоба.

— Пусть войдёт.

Гонец, запыхавшийся после долгой скачки, опустился на колено у порога.

— Пщи, через перевал прошёл русский отряд. Около восьми сотен пехоты с обозом. Куда направляются — неведомо. Заночевали у нашего аула. Мы разглядели: вооружены хорошо, конных мало, не больше сотни.

Мухарби молча кивнул и движением руки отпустил гонца.

Оставшись один, он долго сидел неподвижно, глядя в огонь очага. Весть была хуже некуда. Он как раз собирался ударить по отряду, что подошёл к Александровскому посту и начал его восстанавливать. Пять сотен солдат да две пушки — что такое пять сотен? Он уже брал этот пост. Тот гарнизон стоял там пять лет, обжился, обленился. Две роты пехоты, три десятка казаков, две пушки, да двадцать семей поселенцев. Мухарби даже приятельствовал с комендантом, капитаном Коневым. Торговля завязалась потихоньку. Русские совсем успокоились, перестали ждать беды.

Утром Мухарби с десятком всадников подъехал к воротам. Солдаты на посту пропустили знакомого князя. А едва оказавшись внутри, Мухарби выхватил кинжал, зарубил караульного и распахнул ворота перед своими. Семь сотен воинов хлынули внутрь.

Резня была страшная. Вырезали всех. Казаки держались дольше других — засели в своей казарме и отстреливались, пока не кончились порох и пули. Раненого коменданта, двух солдат и одного казака взяли было живыми, но разгорячённые боем горцы изрубили и пленных. Стены укрепления срыли до основания, забрали всё, что могло пригодиться, и ушли в горы.

Мухарби помнил тот день. Хороший был день. А теперь русские снова здесь. И этот отряд — не гарнизон, что сидел пять лет и нёс службу спустя рукава. Эти шли с перевала быстро, значит, знали, куда идут. Значит, их кто-то вёл.

Мухарби поднялся и вышел во двор. В башне горел свет — там держали совет старейшины. Пора было сказать им, что война пришла к ним сама, раньше, чем они собирались её начать.

Он поднялся по крутой лестнице, и старейшины обернулись на скрип двери. В башне пахло дымом, сушёными травами и старой кожей. Сегодня здесь ждали других вестей — о походе на Александровский пост.

— Уважаемые, — Мухарби шагнул к очагу, и тени заплясали на его лице. — Наши планы меняются.

Старейшины переглянулись. Тот, что сидел ближе всех к огню, седой и кривой на один глаз, глухо кашлянул:

— Говори, Мухарби. Что стряслось?

— Русские идут сюда. — Мухарби выдержал паузу. — Восемь сотен пехоты, обоз, конных — не больше сотни. Перевал прошли сегодня, ночевали в Джобе. Уверен: это карательный отряд. Идут мстить за Александровский пост.