Тебя одну (СИ). Страница 36

— Мне больно… — стонет вдруг, упираясь ладонями в переднюю часть моих бедер. — Больно, Дима!

Я почти уверен, что это пиздеж. Вижу ведь реакции ее тела. Болью там и не пахнет. И все же… Застываю как вкопанный. В ней.

Шмидт жестом призывает наклониться.

Я понятия не имею, что у нее на уме на этот раз, но, блядь, ведусь.

Сука, я всегда ведусь.

Тело лихорадочно дрожит от напряжения, когда, отпустив бедра ведьмы, зависаю над ней.

Кровь гудит в ушах как сирена. Сердце как дурное колотится. Но я держусь. Контроль все еще мой. Уверен в этом до тех пор, пока ладони Шмидт не оказываются вновь на моих щеках. Сжимая мое лицо, заставляют установить зрительный контакт.

Этот контакт, мать вашу… Разряд молнии.

Зарвавшись в мое тело, она превращается в шаровую. Прокатывается по внутренностям, что-то уничтожая, что-то нашпиговывая непонятной химией — разбиваюсь в конвульсиях. Нижнюю часть особенно сильно разит. Кажется, теряю не только контроль, но и подвижность.

Сознание расползается рябью — сейсмическими накладками обрушиваются все моменты, когда я любил Фиалку. Каждый взгляд, каждое касание, каждое слово, каждая, мать вашу, близость, феерические вспышки чувств — все здесь, сейчас, во мне.

Это так мощно, что будь я кем-то другим, я бы, сука, зарыдал.

Но я — это я. Я не рыдаю. Я плавлюсь. Плавлюсь, как металл в горне.

Да, я зло. Но зло чувствительное.

— Дима…

О чем она просит, если со старта сказала, что плевать ей, в какой позе я ее отымею?

Бешусь.

Не хочу знать. Не хочу понимать.

Но, блядь, понимаю. И поддаюсь.

Наклоняясь ниже, припадаю к губам Фиалки.

Учитывая то, что мой член все это время горит у нее между ног, это полный, мать его, крах. Я снова в ней без остатка. Влетаю с первых секунд.

Надо бы отстраниться, поймать заземление, дать себе передышку… Обратного пути ведь не будет. Но я, мать вашу, плюю на последствия. Да и Шмидт… Сжимает ведь мое лицо с таким эмоциональным посылом, будто пытается удержать навсегда.

Я жадно ворую ее дыхание. Впиваясь каждой расстрелянной клеткой, каждым, сука, выдроченным нервом, каждой гребаной крупицей своего черного существа. Зубами в душу вгрызаюсь. И Шмидт… Она отдается, не просто поражая своей уступчивостью, а буквально взвинчивает на шухер.

Отмечаю все критические моменты, и че вы думаете: что-то предпринимаю?

Да ни хрена!

Находясь за тысячи километров над землей, решаю, что пора учиться правильно уходить в падение.

Мне же еще ловить и ловить эти палки, верно?

Вдох через нос, выдох через рот — мы обдуваем друг друга, пьяные от этого странного обмена. Наши языки встречаются, замирают, а потом сталкиваются снова, распаляя все внутри.

Пальцы Шмидт переходят на мои плечи. Ногти таки оставляют чертовы борозды.

Короткий стон сливается с моим хрипом — дьявольская ария.

Я целую смелее, требовательнее, крепче, откровеннее. Целую, признавая, что она, блядь, моя святыня. Смысл для целой вселенной, без которого я невозможен.

Этот поцелуй не просто сближает. Он убивает и заставляет перерождаться.

Перманентная ярость становится тягучей, как смола, и взрывоопасной, как бензин. Все тело словно приостанавливается на пороге того самого взрыва. Точка невозврата в нескольких секундах. Осторожно жму на газ, медленно возобновляя толчки.

Но эта осторожность нас не спасает.

Двусторонне трясти начинает с такой силой, что кажется, выбросит, на хрен, с кровати.

Именно поэтому мы вцепляемся друг в друга еще крепче — я сгребаю Фиалку руками, а она обвивает меня ногами. Только поэтому.

Кожа в кожу, кость в кость, плоть в плоть… Одержимо пытаемся сплавиться в один организм, будто по отдельности уже ни минуты не протянем.

И если секс с ведьмой — чума, то поцелуй этот — пир во время чумы.

Поплывший ублюдок авторизирован. Курс — строго на скалы.

Не знаю, кто кого сейчас больше хочет. Я ее или она меня. Это не имеет значения. Мы синхронизируемся в безумном первобытном замесе, где нет ни смыслов, ни сомнений, ни табу.

Голова кружится. Мозг отключается. Чувства заполняют даже те клетки, в которых им, сука, не место.

Мы касаемся, сталкиваемся, горим. Наши тела не просто двигаются в привычном ритме. Они схлестываются, как две стихии, которые не могут существовать друг без друга, но постоянно грозят уничтожить все вокруг. В этот момент все становится единым: боль, удовольствие, ненависть, любовь... Люцифер и Фиалка. И в этой сингулярности теряется весь остальной мир.

Бьемся в стойком общем ритме — засасывая, терзая, поглощая.

А потом… Одурело запульсировав по боеголовке моего члена, ведьма со своим величайшим оргазмом кровожадно захлопывает адский капкан.

И я понимаю: все, финиш.

Мой, блядь, собственный кайф раскидывает метастазы. Налет горячих волн, и я, к херам, взрываюсь. Двигать членом в этот миг уже не могу. Зажат же.

— Да ну на хуй, — реву, едва не теряя сознание.

Кончаю, сука, как прорвавшая нефтяная скважина. Если бы дубина находилась на воздухе, пробил бы потолок. А так… Весь заряд в ведьму уходит. Под самые глубокие породы. До ядра, да.

Пару секунд я даже тревожусь: выдержит ли ее контрацепция.

А потом вспоминаю, что с ней можно все.

На последних секундах кайфа удается прийти в себя настолько, чтобы снова начать тарабанить божественную щель Шмидт. Но движения эти тяжелые, затянутые, как в смертельной агонии.

Я, мать вашу, сжимаю Фиалку. Я держу ее ближе, чем кого-либо в своей жизни. Приклеиваю, будто боюсь потерять. И, блядь, я боюсь.

В ней мой воздух. Моя суть. Весь я.

Лия тоже дрожит, стонет, обволакивает меня всем телом. И я окончательно тону.

В ее глазах, в ее запахе, в ее дыхании.

И понимаю, какой бы ценник она в дальнейшем не выставила, я, блядь, всегда буду первым. Тем самым олухом, который башляет без торга.

Потому что Фиалка — больше, чем баба. Она жизнь и смерть. На душе крестом выбита. С мыслями о ней я прихожу в этот проклятый мир. И с мыслями о ней ухожу.

[1] Катарсис — это состояние эмоционального освобождения, очищения, которое человек испытывает после сильного переживания или напряжения.

[2] Имба — пришедшее из геймерской культуры сленговое выражение, которое означает что-то невероятно крутое, мощное или впечатляющее.

[3] Сингулярность в философии — единичное, уникальное явление, событие или существо, которое не имеет аналогов.

21

Все это настолько раздвигает границы реальности,

что теряется связь с самим временем,

с адекватным ощущением себя.

© Амелия Шмидт

Утром, на границе сна и бодрствования, я вдруг улавливаю шершавое потрескивание кинопленки — тот самый ретро-эффект, с которого начинались все мои танцы в клубе.

Что еще за ерунда?

Если мозг решил показать мне точку, с которой моя жизнь пошла наперекосяк, то он, блин, явно запутался в событиях.

Не то чтобы я собиралась чинить препятствия, вздумай он стереть все, что предшествовало этим танцам… Да я бы даже умничать не стала!

Но ничего ведь не стерлось. У памяти нет срока давности.

Навязчивые звуки исчезают, как только я, собравшись с духом, разжимаю подрагивающие от напряжения веки и расплываюсь невидящим взглядом по окружающему меня пространству.

Где я?

Все чужое. Даже запах — тягучий, мускусный, солоноватый и пряный… Интимный.

Сердце, первым учуяв неладное, безотчетно усиливает свою работу. Пока я, вытаращив глаза, пытаюсь зацепиться за предмет, который поможет определить местоположение, оно уже так рьяно молотит в ребра, что попросту нивелирует все остальные процессы.

Паника не способствует концентрации. И все же мне удается сфокусировать взгляд на круге на стене.

Деревянный, массивный, с грубым металлическим центром и выжженными по всему периметру руническими символами — сосредоточенно фиксирую я.