Тебя одну (СИ). Страница 35

Блядь… Да много этих похрен. Все неважно, пока я в Лие.

Последние полгода подтвердили, что жизнь без нее — самый темный угол в карцере. Туда не суются даже бактерии. И для такой твари, как я, это не просто ад. Это вечность.

У Фиалки своя мотивация сохранять эту сцепку — настолько ушла в преступный азарт, садюга, что приподнимает за мной таз, лишь бы не соскочил.

Вот и остается между нами член, как винт. Заякорился, блядь.

— Увеличь доступ, — требую чисто из жадности. И едва Лия разводит ноги шире, с матами лезу на стену: — Твою ж мать…

Стена дальше, ок. Вцепляюсь руками в долбаное изголовье. Бронза — металл благородный, но в нашем случае главное не это. Главное, что она, сука, прочная. Захочешь — не вырвешь. Это вроде как дает какие-никакие гарантии оставаться не только на кровати, но и в этой гребаной реальности. А еще… Сдерживать силу.

Шмидт же — сама нестабильность.

Вдавив пятки в матрас, она тянется вверх и обвивает мою шею руками.

Мать вашу…

Горячие пальцы легко скользят по моим щекам. И этот слабый, но, блядь, до ужаса значимый жест ломает внутри меня последние барьеры.

Глаза в глаза. Обмен энергией. Перестройка систем.

Бля, сука, че за лютый движ? Почему я, взъебурив девчонку, чувствую себя так, словно взгрели меня?

Позволяю себе приблизиться, пока дыхание Фиалки — опаляющее, как выброс магмы — не ударяется мне в губы.

— Кажется, ты филонишь, — дразнит та, что минуту назад наотрез отказывалась исполнять свой долг. Медленно вращая бедрами, раскачивает совершенно нездоровую хрень. Мой ствол на грани разрыва. — Откосить хочешь?

— Если бы хотел, меня бы в тебе не было, — высекаю глухо. И напоминаю: — Я доброволец.

Кто еще?

В наличии самурай, викинг, шейх, рыцарь, хан, казак, солдат, граф, олень, сатана… Пока я перебираю сущности, пытаясь решить, в каком обличье будет проще справляться, Фиалка по-тихому имеет мой член.

Ох уж эти проклятые танцевальные штучки. Подвижность таза — чисто имба[2]. Без напряга лихо полирует шпагу, выжимая, сука, все силы.

Грядет конкретный, блядь, разлом. Но я не могу остановить эту анархию. А значит, как и всегда, должен ее возглавить.

Сжав опору до скрипа, совершаю резкий выпад навстречу Шмидт. Ее тело, будто вылепленное под мою мощь, на этот неожиданный толчок отзывается гуттаперчевой волной. Приняв новую адаптационную форму, демоница раскрывается таким глубоким и обволакивающим жаром, будто вывернула себя наизнанку.

Ноги вразвес. Бедра мотают в такт. Руки росомахой по моей спине.

Скребет по коже основательно. Казалось бы, не оставляет смертельных борозд, и хуй с ним. Но проблема в том, что ведьма метит. И эти метки горят сильнее любой раны. Если бы мне на поясницу выплеснули чан кипящего масла, клянусь, эффект не был бы таким разрушительным.

Прошивает насквозь. Разрывает нервные цепи и выжигает их окончания. Заставляет, мать вашу, потеть и содрогаться.

Одной рукой натягиваю изголовье, как парус. Второй, сжав шею Шмидт, укладываю ее на матрас. Она вырывается, мотает головой и сыплет очередную порцию острот из словарика. Но я не сдаюсь. Зафиксировав ведьму в безопасном положении, вбиваю сваю до упора.

Снова и снова.

Быстро. Жестко. Глубоко. Амплитуда на максимум.

С-с-сука… Так ломает в процессе, что готов от давшей угла похоти выть во всю глотку.

Чертова кровать трясется и скрипит, как корабль, идущий наперекор шторму.

Когда мы, блядь, сменили транспорт?

Я и сам, неутомимо работая тазом, словно сквозь стихию пробиваюсь.

Тесную. Липкую. Огненную. Дурманящую.

Каждый толчок в Лию — это мгновенный взрыв, раскидывающий меня изнутри. А у меня, сука, нет ни секунды лишнего времени, чтобы разбирать завалы. Они множатся, превращая внутренности в пульсирующее месиво.

Грудь сдавливает. Гремящее сердце гонит по венам ртуть. Мышцы пресса рвет от напряжения. Кожу заливает потом.

Я буквально пригвождаю Шмидт, вбивая в матрас с такой яростью, что, кажется, намерен пришпилить ее к этой долбаной кровати навек. Движения все яростнее, на грани апогея. Но я не могу остановиться — все чувства слишком близки к сингулярности[3].

Фиалка стонет уже практически безостановочно, прерываясь моментами на свирепое рычание, влажные хрипы и куда более редкие всхлипы. Размахивая руками, безуспешно преследует цель вцепиться мне в плечи и утянуть за собой.

Зачем?!

Не поддаюсь. Не могу.

Просто, мать вашу, проникая в ее демоническую сущность, трахаю, утверждая свою власть.

— Дима… — тянет Шмидт, когда осознает бесполезность своего дебильного словарика.

Этот клич… Сука, вот это уже ощутимо.

По телу несется горячая дрожь. Дергаюсь, но с ритма не сбиваюсь. Напротив, делаю выпады еще более суровыми. Бьюсь в ведьму уже буквально изо всех сил, словно есть цель добраться до ядра ее матрицы.

А она вдруг притихает, чтобы, прожигая меня взглядом, расцарапать кисть, которой ее держу, и… начать доить мой член, требуя большего.

Как это, вашу мать, происходит?

Ее влагалище работает, как какой-то чертов механизм: стенки сжимают гангрированную плоть так, будто собираются раздавить, а потом, играя на контрасте, утаскивают на глубину, откуда, кажется, назад уже не выбраться.

Плавное втягивание. Резкий спуск. Снова втягивание.

Е-е-еба-ть.

Ощущая, как сердце прогоняет кровь через фильтры бешенства, срываюсь, к хуям.

— Твою мать, — выругавшись, снимаю лапу с шеи Шмидт, чтобы внаглую закрыть ей глаза.

Ясное дело, что подобный финт ведьме не нравится. Сначала орет так, что уши закладывает. А когда затыкаю ей рот, принимается кусаться.

— Да ты охренела, зверушка! — реву, будто она эту руку отгрызла.

Сгребаю смятую простыню и резко швыряю ей в лицо. Фиалка зло трепыхается под тканью, но я не даю ей шанса развернуться. Задаю новый темп, ввинчиваясь все глубже, будто пытаюсь пробить чертово дно.

Кто-то сверху со скепсисом напоминает, что оно давно пробито.

Да и похуй.

Планирую трахать Фиалку до последнего вздоха, но предусмотрительно все же выстраиваю свои действия так, словно это обыкновенный заводской процесс.

— Дима… Дима… — с возмущениями выползает из-под завала.

Начинает подниматься… Но я же на шаг впереди. Технично меняю тактику. Оставив изголовье, со звучным шлепком бросаю ладони Лие на бедра. Сжимаю так, что пальцы чуть ли не входят в кожу. Вынуждаю ее оторвать задницу от матраса. Трахаю в воздухе, на весу. Таким образом прижатые к матрасу плечи ведьмы становятся ее единственной точкой опоры.

Спина Шмидт прогибается дугой. Что бы там напоказ ни транслировала, тело отвечает, как надо — с четким тремором и обильными осадками.

Блядь…

С каждой долбаной секундой я все глубже.

Движения — резкие, точные, без права на передышку. Словно ее кайф для меня — побочный эффект.

Спальню заполняет симфония влажных звуков — столкновения плоти, тяжесть сбитого дыхания. Стоны Фиалки — не просто музыка, это, блядь, целый концерт. Сначала тихо дают по ушам, но уже на втором сингле переходят в гортанные и протяжные ахи да охи, нах. Само исполнение — сука, чисто надрыв.

Я, мать вашу, не отвлекаюсь. Только крепче стискиваю бедра, задавая темп, будто бурильная установка на максималках.

И как же она, зараза, отвечает... Жар внутри разгорается такой, что самый крепкий сплав с глухим шипением и сраным бульканьем утопает в собственной лаве. Все механизмы наперекос хуярят.

И не вызовешь ведь наладчика.

Плотно же я влип… Сука, плотнее некуда.

Каждое движение разносит по венам тот самый атомный заряд. Охуенное тело Фиалки, моя сила, раскатистый ритм сердца — все сливается в один стремительный поток, который уже невозможно остановить. И я продолжаю намахивать, фактически выходя за пределы своих возможностей. Врубив все турбины, лечу по красной зоне.

И в чувствах по конспирации зачет — не вычислили бы даже экстрасенсы. Тупо блядиатор, мать вашу. Ничего подозрительного.