Наставникъ 2 (СИ). Страница 3

Я ударил ладонью себя по лбу — опять не подумал! О своём наряде я озаботился заблаговременно, а вот о том, как будет выглядеть моя спутница, — нет. И ведь никак не скажешь ей, чтобы она не шла. Уже хотя бы потому, что я с трепетом жду момента, когда смогу взять милую даму за руку…

Подъехал к дому Алексея и его семьи.

— Братец, а подожди меня здесь. Сколько надо — столько и обожди. Не обижу, — сказал я извозчику.

Был я одет, может, и не как франт, но вполне прилично. Несколько, конечно, смущали зауженные штаны, словно бы лосины, но… Терпимо. Одежда предавала статусности. И никаких возражений от извозчика не последовало. Наверняка он думал, что с такого господина можно состричь даже полтинник. Ну пару гривенников, точно.

Постучался в дверь — мне открыли. Причём на пороге стоял сам Алексей. Все еще бледный, с нездоровым видом. Но стоял!

— Господин хороший…

— Алексей, говори не как «Башмак», а так, как учили тебя с малолетства, — менторским голосом потребовал я.

— Господин Дьячков… — парень замялся. — Я предупреждаю вас… Если обидите сестрицу мою младшую…

— Ну так она старшая, — усмехнулся я.

Даже не стал одёргивать юношу. Такие угрозы казались правильными, по‑мужски прямыми — и даже немного умиляли.

— А после кончины батюшки я — глава семьи. Потому для меня все младшие. Лишь только к матушке прислушиваться буду, — твёрдо произнёс Алексей.

— У меня и в мыслях нет обидеть твою сестру. Если на том приёме прозвучит хоть какое‑нибудь оскорбление в её сторону, я сумею защитить, — ответил я ему, как взрослому.

Алексей был частично перебинтован. Его глаза уже не напоминали заплывшие гнойные мешки — по всей видимости, доктор Берг сумел справиться с воспалениями вскрыл их и, возможно, даже прочистил их. Хотя отёчность на лице ещё не сошла полностью. Зато челюсть была на месте — говорил юноша вполне сносно, хотя каждое слово явно давалось ему с трудом.

Я прождал ещё буквально несколько минут, когда из‑за ширмы — она представляла собой натянутую ткань, закреплённую на двух жердях, — вышла она.

— Ослепительна! — не сдержался я и тут же произнёс комплимент.

Следом за Анастасией появилась женщина. Красивая, на которую я, вероятно, положил бы глаз — но, скорее, в прошлой жизни. Было ясно, в кого удалась дочь.

Эта женщина — тоже темноволосая, но с карими глазами, стройная, хотя и несколько сгорбленная — хранила красоту под измученным видом. Елизавета Никитична — именно так звали мать Анастасии — прислуживала в доме той самой вдовы Кольберг. И, судя по всему, приходилось ей не сладко.

Это я узнал, когда, решив навестить господина Соца, застал его в хорошем расположении духа и весьма словоохотливым. Оказалось, про это семейство, Анастасии, знали все — но никто не помогал им. И это сильно удручало: что же это за общество, где дети славных русских офицеров вынуждены влачить жалкое существование?

Говорили, что отец этого семейства стал откровенным пьяницей и драчуном. Причём не на дуэль вызывал, а сразу распускал кулаки. Вскоре отставного капитана, у которого за душой не было ни гроша, но куча долгов, все оставили. Рассказывали, что он ещё и сильно проигрался.

В какой‑то момент отец семейства стал таким же токсичным, каким поначалу казался и мой реципиент. Не скажу, что мы были родственными душами — я‑то старался выкарабкаться из той трясины, в которую волей случая попал.

— Но где вы взяли платье? — спросил я у Анастасии.

Ответила за неё мать:

— Мы потеряли всё, стали побирушками, но о чести помним. И у дочери моей есть приданое.

Анастасия с какой‑то обидой посмотрела на мать — мол, зачем та заговорила о приданом? Действительно, это прозвучало как намёк на сватовство. И почему‑то эта мысль не вызвала у меня никакого отторжения, хотя разум подсказывал, что думать о подобном сейчас слишком преждевременно.

— Прошу вас, Анастасия… А как по батюшке? Простите, не удосужился узнать, — обратился я к девушке.

— Григорьевна она! — хором ответили Алексей и мать моей спутницы.

— Мама, ты вернёшься? Тебя злые дяди забирают? — вцепился в белоснежное платье Анастасии её сын.

Настя словно бы сжалась, прикусила губу и посмотрела на меня так, будто ждала, что я сейчас отвернусь и уйду. К дядям ездила? Неприятно. Но… Все равно неприятно.

— Нет, молодой человек, нынче твою маму забирает добрый дядя, — спокойно произнёс я, но внутри кипел и ничего пока с этим поделать не мог.

А потом взял за руку всё ещё смущающуюся Анастасию и повёл её к выходу.

Когда мы расположились на потёртом диване не самого респектабельного транспорта, я громко отдал распоряжение:

— К дому господина полковника!

Ну что ж, покажем Ярославлю, какие сокровища у них в городе есть. Это я, разумеется, имел в виду себя и свою спутницу.

Глава 2

16 сентября 1810 года, Ярославль.

Промелькнула мысль… А ведь никто не знает, что прямо сегодня Мексика становится независимой. Вот насколько быстро придут эти сведения из Америки? А как там устроен телеграф? Может мне подумать о таком изобретении?

И о чем бы еще подумать, отвлечься, чтобы не так пристально, на грани, а может и за гранью, приличия, рассматривать свою спутницу. Анастасия Григорьевна словно бы вытягивала из меня мужские силы, те, которые позволяют мне сохранять самообладание в самых непростых ситуациях. Но мне же это нравиться…

У парадных ворот дома полковника в отставке было не протолкнуться от карет и выходящих из них людей. Я даже представить себе не мог, что столько транспорта может быть в городе. Вполне приличного, на мой непритязательный взгляд, ну и, возможно, дилетантский. Всё же это не «Жигули» с иномаркой сравнивать. Тут нужно кое-что понимать — немало мелочей, чтобы сказать об экипаже однозначно, что он богатый или, напротив, дешёвый.

Выстроилась что-то вроде очереди. Приезжие сидели в своих каретах, иногда в открытых, таких, на какой я приехал, иногда бричках, но всё же качеством транспорта где-то получше, чем обычные брички, чаще и в плане «двигателей» — лошадей. То, какие животные впряжены и сколько их — было важнее даже, как выглядит карета.

Извозчик начинал на меня смотреть уже как на врага народа, видимо посчитав, что я всё-таки буду не сильно платёжеспособным, а приходится ему ожидать очереди и просто простаивать. Ну а я, конечно же, смотрел на свою спутницу.

— Что? Вы находите, что я одета неподобающим образом? — суетилась Анастасия, то и дело стараясь поправить волосы или разгладить своё платье.

Может не понимает? Но ведь женщины должны чувствовать такой вот интерес мужчины. Или она со мной играет?

— Ни в коем разе, Анастасия Григорьевна, — отвечал я. — Вы прекрасны, спору нет: всех румяней и белее…

Хотел было я процитировать небольшой отрывок из сказки Пушкина, но к своему удивлению напрочь его забыл. Что-то я начинаю рядом с этой женщиной забывать очень многое, даже несколько и самого себя.

— Я, признаться, до сих пор не могу найти себе оправдание, почему я согласилась на такое… уж простите, нелепое предложение, прозвучавшее от вас, — говорила Анастасия.

Она не знала или просто не хотела себе признаться, но я хорошо понимал, какие мотивы двигали этой девушкой, когда она соглашалась. Это такой своеобразный синдром Золушки.

Считающая себя недооценённой, причём, следует сказать, что абсолютно справедливо, Анастасия Григорьевна захотела одним глазком, возможно, в замочную скважину, посмотреть на совершенно другую жизнь. На то зазеркалье, которым представляются вот такие вот светские рауты.

Она же была подростком, когда семья жила в Петербурге и была вхожа в разные дома столицы. Мечтала, небось, как та Наташа Ростова в «Войне и мире», о своем первом бале. Кстати… Ростова вполне могла бы в реальности и понести от Куракина и родить… У Насти был свой Куракин? Когда-нибудь я узнаю об этом.