Настоящий папа в подарок (СИ). Страница 14

Испуганно выбираюсь из крепких объятий, наклоняюсь, но он останавливает меня, хватая за запястья.

— Не трогай стекло. Я сам, — хмуро рявкает, приседая на корточки. Отгоняет щенка, голыми руками собирает осколки. — И хулигана своего рыжего забери, а то лапы порежет.

Закрываю скулящего песика в ванной, а сама возвращаюсь на кухню. Переминаюсь с ноги на ногу, пока Миша не приказывает мне сесть и не двигаться. Молча все убирает, поправляет елку, развешивает оставшиеся игрушки. Порываюсь помочь ему, но опять спотыкаюсь о непроницаемый взгляд. Ощущение, будто он окружил себя бронированным стеклом, и я не могу к нему пробиться.

— Давай ужинать, Настя, — бесстрастно роняет и быстро, как в армии, накрывает на стол.

Надо бы самой похозяйничать, но я боюсь пошевелиться. И, если честно, не могу. Жар охватывает все тело, слабость накатывает волнами, голова раскалывается. Наверное, я перенервничала. Спохватываюсь лишь когда Миша протягивает руку, и я замечаю кровь на его пальце.

— Порезался? — ловлю его ладонь, подношу к лицу, с сочувствием изучая рану.

— Ерунда, — усмехается он, не сводя с меня темно-синих прищуренных глаз.

Вспоминаю, где у него аптечка, по-хозяйски открываю шкафчики, достаю пластырь. Ночью Миша обрабатывал мне ожог, а сейчас я заклеиваю его порез.

— Чудная, — тихо повторяет, жарко дыша мне в макушку.

— Сумасшедший, — парирую я, импульсивно сжимая его лапу двумя руками, и кончиками пальцев провожу по сбитым костяшкам. Надеюсь, Валя остался жив после второй встречи с разъяренным Медведем. Не хотелось бы, чтобы у офицера были проблемы из-за меня.

— Настенька…

Он подцепляет пальцами мой подбородок, приподнимает аккуратно, пристально смотрит в глаза, а потом… целует. Мягко, осторожно, будто боится навредить. Я не отвечаю, но и не сопротивляюсь. Даже не дышу.

Миша практически сразу отстраняется, заключает мое лицо в ладони, поглаживает щеки холодными пальцами.

— Настя, ты как себя чувствуешь?

— М? — растерянно мычу, ощущая, как закипает кровь и кружится голова. — Спать хочу. Сильно…

Он прижимается губами к моему лбу. Не целует, а будто измеряет мне температуру, как ребенку.

— Ты вся горишь. Заболела?

Вздрагиваю. Беспомощно смотрю на него. Не моргаю, и глаза щиплет, как если бы в них битого стекла насыпали.

Мне нельзя болеть! А как же мой малыш?

Глава 11

Михаил

— Если вы не будете здесь в течение получаса, я всю вашу богадельню на уши поставлю! — реву в трубку, бешено меряя шагами пол. — Обратный отсчет пошел!

Раздраженно бросаю телефон на комод, разворачиваюсь на пятках и… мгновенно остываю и смягчаюсь. Настя действует на меня как огнетушитель. Достаточно одного ее взгляда или теплой улыбки, как от гнева не остается ни следа. Она имеет надо мной особую власть. Адмиральша, приказы которой я готов выполнять беспрекословно.

— Зачем ты так, Миша? — отчитывает меня аккуратно, но этого хватает, чтобы я нахмурился и понуро опустил голову. — Может, не надо скорую? Мне уже лучше.

Она сидит на постели, укутавшись в одеяло и подобрав под себя ноги. В руках — чашка чая с лимоном, подмышкой — градусник, на крохотных ступнях — мои шерстяные носки.

Врач из меня неважный, зато пациентка тихая и послушная. Затаившись, шмыгает носиком, засыпает и вместо колыбельной слушает, как я ругаю докторов, которые не спешат ехать в нашу глушь.

— Температура упала? — приседаю на край кровати, и легкая, как пушинка, Настя покачивается в мою сторону.

Смущенно улыбнувшись, она косится на градусник, а потом виновато протягивает его мне. Читаю ответ в ее уставших, покрасневших глазах.

— Хм, тридцать девять. Плохо, — мрачно выдыхаю, беспокоясь о ней.

— Наверное, лекарство еще не подействовало, — оправдывается она, будто просит прощение за то, что заболела и доставляет мне неудобства. — Я за малыша переживаю, — опускает ладонь на плоский живот, обмотанный одеялом, и я невольно зацикливаюсь на этом жесте.

Мысли уносят меня в будущее. Представляю ее беременность, округляющийся животик, первые толчки, роды… Думаю о том, какой Настя будет мамой. Молодая же совсем, сама еще жизни не видела, наивная и простодушная, но я почему-то уверен, что она справится. В конце концов, рядом с ней буду я. Если позволит…

— Все будет хорошо. Дождемся доктора, — чеканю безапелляционно. — А пока отдыхай.

Настя покорно откидывается на подушки, кружит по мне осоловевшим взглядом, мило улыбается. Киваю неопределенно и собираюсь уйти, чтобы не смущать ее. Стоит мне встать, как руки касаются нежные пальцы.

— Миша, можешь побыть немного со мной? Мне так спокойнее, — неожиданно просит она.

Искренне, беспомощно, с надеждой… И я не могу ее оставить.

Настя доверяет мне. Обращается на ты, без страха и сомнений, смотрит не в глаза, прямо в душу. Но в следующую секунду, опомнившись, вдруг отдергивает ладонь, будто обожглась. И ныряет под одеяло, натянув его до самого горла.

— Не бойся ничего, я и так с тобой, — твердо произношу и замечаю, как уголки ее бледных губ дергаются вверх. — Вылечим тебя, и с ребенком все будет в порядке.

Она сонно улыбается, прикрывает глаза, и пушистые ресницы касаются щек. Осторожно устраиваюсь рядом с ней. Любуюсь, пока она не видит.

Красивая… Длинные волосы цвета зрелой пшеницы разметаны по подушке, губы пухлым бантиком, вздернутый нос, ямочки на щеках.

Настя ворочается во сне, неосознанно льнет ко мне и отключается на моей груди. А я боюсь пошевелиться, застыв громадной каменной глыбой. Понимаю, что она не контролирует себя из-за болезни и подсознательно ищет поддержку в ближнем. Мне просто повезло оказаться рядом.

Лежу, не сводя с нее глаз и не моргая. И думаю только о том, что будущая мамочка по-прежнему горячая, как печка. Не к добру это…

— Валя, уйди! — лепечет сквозь дрему Настя, неожиданно взбрыкнув в моих руках.

Она так сладко спала на мне в позе эмбриона, что я изо всех сил старался ее не тревожить. Прислушивался к мерному сопению, невесомо касался взмокшего лба, проверяя температуру, убирал волосы с лица, бережно стирал с висков и щек испарину, проступившую в лихорадке.

Стоило мне прикрыть глаза, как Настя начала просыпаться, будто мы два сообщающихся организма. Связаны невидимыми нитями, за которые она сейчас безжалостно дергает.

— Тише, спи, — нашептываю, поглаживая ее по голове.

Напряженная, влажная, дезориентированная, она дрожит всем телом. Ее длинные белые локоны разметались по моей груди, ногти царапают мне пресс, прерывистое дыхание обжигает кожу в районе солнечного сплетения.

Я крепче обнимаю ее, чтобы успокоить, провожу рукой по сгорбленной спине, машинально целую в макушку, за что вдруг получаю коленом в пах.

Неожиданно.

Удар по-женски слабый, но ощутимый. Скорее обидный, чем болезненный.

— Настенька, — прокашливаю ее имя, отходя от легкого шока и дискомфорта.

Все равно не отпускаю.

— Предатель! — фыркает гневно.

Услышав голос хозяйки, рыжий щенок бросается на ее защиту. С писклявым лаем он запрыгивает на постель, клацает зубами, цепляется за край моей штанины и что есть мочи тянет на себя. От злости соскальзывает с матраса и повисает на мне, грозно рыча, но не разжимая челюсти.

— Незабудка, спасай, иначе твой зверь меня съест, — пытаюсь разбудить Настю, а при этом не навредить ее псу.

Признаться, я не терплю животных дома, особенно таких мелких и вредных, но ради нее согласился приютить Рыжика. Если случайно причиню ему вред, она огорчится и не простит мне этого, посчитав меня бесчувственным живодером. Я и так далеко не рыцарь в ее глазах, а грубый мужлан. Не хочу усугублять свой образ, поэтому смиренно жду, пока хозяйка сама разберется с питомцем, и стараюсь не делать резких движений.

— А? Что? — подскакивает Настя, садится на кровати и трет глаза. — Что случилось? Рыжик, фу! — командует, наконец-то заметив щенка, терзающего мою одежду. — Иди ко мне немедленно! Очень плохой мальчик!