Уроки греческого. Страница 9

По сравнению с взглядом язык – это в десятки раз более физическая связь. Легкие, горло, язык и губы приходят в движение, отправляя звуки сквозь воздух собеседнику. Язык сохнет, слюна наполняет рот, губы трескаются. В моменты, когда трудно вытерпеть этот физический процесс, почему-то, наоборот, хотелось сказать больше. Она говорила без жизни, присущей постоянно двигающемуся разговорному языку, – и говорила громче обычного. Чем больше люди серьезно прислушивались к ней, тем больше она осознанно начинала смеяться и разговаривать. Когда такое часто повторялось, даже в уединении ей было трудно сосредоточиться на письме.

Перед тем как перестать говорить, она была как никогда болтливой и как никогда долго ничего не писала. Так же, как ей не нравилось, как голос передается в пространство, ей было тяжело от шума, возникавшего внутри тишины от написанных ею предложений. Иногда даже до того, как она начинала писать, ее начинало подташнивать от раздумий о порядке пары слов в предложении.

Но это не могло стать причиной потери речи. Все не могло быть так просто.

δύσβατος γέ τις ό τόπος

φαίνεται καὶ ἐπίσκιος.

ἔστι γοῦν σκοτεινὸς καὶ

δυσδιερεύνητος.

Куда здесь ни посмотри,

Ступить тут некуда.

Повсюду густая тьма,

И найти что-то – трудно.

Она закопалась в раскрытую книгу, лежавшую на столе. Это был учебник с первыми половинами оригинала книги «Страна» и ее корейским переводом, чтобы можно было провести подробное сравнение. Скользнувшая по виску капля пота упала на предложение на древнегреческом. Грубая бумага набухла.

Когда она подняла голову, показалось, что до сих пор темная комната вдруг стала светлее, это привело ее в смятение. Только сейчас до ушей стал доноситься тихий разговор постоянно молчавшего за колонной мужчины средних лет и магистра крупного телосложения.

– …Ангкор-Ват. Вернулся вчера ночью. Заранее съездил в летний отпуск на пять дней. Так устал, что думал не приходить сегодня, но после двух недель пропусков становится уже жалко потраченных на занятия денег. Ха-ха, силенок пока хватает, не зря каждые выходные в горы хожу. Я-то не замечаю, но мне говорят, что я сильно загорел. Что, в принципе, неудивительно: там такая жара, что с нашей и не сравнится. Там каждый день накрывает дождем, но особого облегчения он не приносит. По большому счету я туда съездил только из-за руин. На камнях храма были надписи на древнем шумерском языке, это даже интереснее, чем древнегреческий.

Она взглянула на пустую во время перемены доску. Преподаватель протер ее поверхностно, и было видно части предложений на древнегреческом, написанных мелом. Где-то треть предложений можно было разглядеть полностью. И в некоторых местах оставались формы, напоминающие вихри – белые и небрежные, – словно кто-то намеренно вырисовывал их толстой кисточкой.

Она снова опустила голову к учебнику. Глубоко вздохнула. Четко слышится звук дыхания. После того как она перестала говорить, ей иногда кажется, что дыхание похоже на слова. Словно оно нарушает тишину так же сильно, как и голос.

В предсмертные моменты матери она чувствовала что-то похожее. Тяжело выдыхая в обморочном состоянии, ее мать каждый раз разрушала тишину. А когда она вздыхала, до мурашек холодная тишина вскрикивала и просачивалась внутрь ее тела.

Она берет карандаш и вглядывается в предложения, которые только что читала. В каждой из этих букв можно проделать щель. Если из карандаша вытащить грифель и поломать его на длинные части, то можно будет проткнуть целое слово – нет, даже целое предложение. Она молча вглядывается в шершавую бумагу серого цвета. Черные маленькие слова, вылупившиеся на ней, скрючиваются, словно жуки, а ударения широко расправляют плечи. Темное место, куда не ступить ногой. Предложение, в котором уже старый Платон усердно размышляет и выигрывает время. Непонятный голос человека, прикрывшего рот.

Она снова берет карандаш и надавливает им посильнее, аккуратно выдыхая. Она пытается сдержать то, что проявляют – словно следы белого мела, словно бездушно застывшие следы крови – окутывающие это предложение эмоции.

Ее тело выдает то, что она уже давно потеряла речь. Она выглядит крепче и тяжелее, чем есть на самом деле. Походка, движение рук и ладоней, продолговатые контуры лица и плеч – все это обрисовывает незыблемые границы. Ничего не выходит наружу, и ничего не просачивается внутрь.

Она никогда не любила смотреть в зеркало, но теперь даже не чувствует нужды в этом. Люди за свою жизнь из всех лиц чаще всего в голове воспроизводят образ именно своего. Когда больше не могла вспомнить свое лицо, она также постепенно перестала его ощущать. Поэтому, когда случайно видела зеркало или стекло, сталкиваясь со своим лицом, внимательно вглядывалась в свои глаза. Ей казалось, что с этим незнакомым лицом ее связывают только отчетливо видные глазные яблоки.

Иногда она больше ощущала себя двигающимся веществом – в жидкой или твердой форме. Когда она ела, казалось, что она и есть еда. Когда умывалась холодной водой, казалось, что она и есть вода. Но в то же время она чувствовала, что не была ни едой, ни водой и никогда не сможет полностью слиться с чем-то, оставаясь твердым веществом. Внутри леденящей тишины она всеми силами пытается не забыть лицо своего ребенка, с которым ей разрешили на этой неделе провести ночь, – она крепко сжимает карандаш и пронизывает бумагу словами мертвого древнегреческого языка.

γῆ ἔκειτο γυνή.

Женщина лежит на земле.

Она откладывает карандаш, вытирает пот с висков.

– Мам, мне сказали, что с сентября не смогу сюда больше приходить.

Ночью прошлой субботы она бесшумно удивилась и посмотрела в лицо ребенка. Прошло всего две недели, а он уже успел вырасти. И еще он похудел. Его темные длинные ресницы заметно контрастировали с белыми и нежными щеками, отбрасывали кривые тени, которые словно сошли с миниатюры, написанные от руки.

– Но я не хочу туда ехать. Я не умею говорить по-английски. И я даже не знаю нашу тетю, которая там живет. Говорят, что нужно будет там год прожить. А ведь я только завел друзей…

Она его только что помыла и сейчас, лежа с ним на кровати, чувствовала исходящий от его волос яблочный аромат. Она увидела в его круглых глазах отражение своего лица. А в нем – свои глаза, в которых отражалось его лицо, и так снова и снова… Бесконечные отражения.

– Ты не сможешь отговорить папу? То есть не отговорить, а… написать, например, письмо? Мне больше нельзя будет сюда приходить?

Он обиделся и отвернулся к стене. Она молча протянула к нему руки и повернула его к себе.

– Нельзя? Правда? Но почему? – сказал ребенок, снова повернувшись к стене. – Выключи свет, я так не смогу уснуть…

Она встала и выключила свет.

За окном первого этажа светил уличный фонарь, который спустя немного времени отчетливо осветил ребенка. Он нахмурил лоб. Она вытянула руку и разгладила его лоб. Он снова нахмурился. Крепко зажмурив глаза, он лежал и не издавал ни звука – даже дыхания.

Летней ночью позднего июня сочные запахи травы, древесного сока и гниющих пищевых отходов сливаются воедино. Проводив своего ребёнка, она не стала садиться на автобус, а шла два часа пешком домой через центр Сеула. На некоторых улицах, что были яркими, словно в полдень, легкие переполнял выхлопной газ и играла громкая музыка, а на других, что потемнее, отдавало ветхостью и бродячие кошки рылись в мусорных мешках, одновременно поглядывая на нее.

Ноги у нее не болели и даже не устали. Она стояла перед лифтом под тусклым освещением, всматриваясь во входную дверь своей квартиры, куда ей нужно войти и лечь спать. Развернувшись, она вышла из дома и окунулась в запах летней ночи – гниение всего, что раньше было живым. Она зашла в будку с общественным телефоном, что была перед зданием администрации, и достала из кармана штанов монеты.