Уроки греческого. Страница 8

Скоро, когда я буду через пленки смотреть на полуденное небо, вы будете еще в пятичасовой утренней темноте, и темно-синий свет, что сродни вашим венам, еще не будет пробиваться из-за небесного горизонта. Ваше сердце ритмично бьется, горящие широко раскрытые глаза иногда подрагивают под веками. Когда я ступлю в полную тьму, можно я буду вспоминать о вас без этой упрямой боли?

6

Обождите.

παῦε.

Не ждите.

μὴ παῦε.

Спросите меня.

αἴτει με.

Не спрашивайте.

μὴαἴτει μηδέν με.

Сделайте это иначе.

ἄλλως ποιήσης.

Прошу, не делайте это иначе.

μὴ αἴτει οὐδὲν αὐτόν.

Написав несколько предложений на темно-зеленой доске, он облокотился на ее край. Он не знал, что на его рубашке насыщенно голубого цвета на плече скопился порошок от мела. Начисто выбритое бледное его лицо создавало впечатление, что это молодой студент, однако глубоко запавшие щеки выдавали его возраст. Тонкие морщины пробивались у его глаз и губ, знаменуя тихое наступление старости.

7

Глаза

Когда она еще могла говорить, ее голос всегда был тихим.

У нее не было проблем ни со связками, ни с легкими – она просто не любила занимать много пространства. Каждый человек может занять столько физического пространства, сколько составляет его тело, однако голос – он простирается намного дальше. А ей идея рассеивания себя была не по душе.

В метро, на улице, в кафе или столовой – никогда она не разговаривала или не звала кого-то непринужденно громким голосом. В любом месте – может, только за исключением лекций – она была тише любого другого. Тело у нее было худощавое, но она все равно втягивала в себя плечи и сгибала спину, чтобы занимать как можно меньше места. Не то чтобы она не понимала шуток или не улыбалась, просто ее смех незаметно и тихо пробирался через ее уста.

Полуседой психотерапевт, работавший с ней, заметил это. Пытаясь по стандартной методике заглянуть в ее детство, он надеялся найти там причину такого поведения. Однако она была готова содействовать ему в этом лишь наполовину. Вместо того чтобы признаться в том, что когда-то в детстве она уже теряла голос, она делилась с ним другими, более старыми воспоминаниями.

Когда мать была беременна ею, она заболела мнимым брюшным тифом. Больше месяца она страдала от повышенной температуры и озноба и при каждом приеме пищи выпивала целую горсть таблеток. Мать характером была ее полной противоположностью – нетерпеливая, торопливая. Поэтому, когда она стала бояться за здоровье ребенка, она побежала к гинекологу и попросила сделать аборт: считала, что все эти лекарства отрицательно скажутся на ребенке.

Однако врач сказал, что, поскольку плацента уже сформировалась, делать аборт довольно опасно. Он предложил ей сделать индукцию, если в течение двух месяцев ситуация не изменится, и родить ребенка мертвым. Но за эти два месяца зародыш стал шевелиться, и она не решилась на этот шаг и до самого рождения ребенка продолжала ужасно беспокоиться. Несколько раз пересчитав мокрые и скользкие пальчики на руках и ногах только что родившегося младенца, ее мать оставила этот мир.

Эту историю ей рассказывали неоднократно. Тети, дяди, и даже та бесцеремонная женщина из соседнего дома: «А ведь ты могла бы и не родиться!» И это предложение твердили все, словно какое-то заклинание.

В возрасте, когда ребенок обычно еще даже не понимает, что он чувствует, она отчетливо ощущала бросающий в дрожь холод, исходящий от этого предложения. Могла бы и не родиться. Получается, жизнь не должна была ей достаться? Лишь случайность – что в глубокой мгле столкнулись разные обстоятельства и жизнь была ей дозволена? Лишь тонкий слой пенки, что ненадолго сформировался на поверхности. Как-то раз вечером, отчужденным взглядом проводив галдящих и хохочущих гостей, она пошла на задний двор, села у крыльца, сгорбившись, и смотрела, как все вокруг поглощают сумерки. Затаив дыхание и сжав плечи руками как можно сильнее, она почувствовала, как этот мир – с тоненькой, но огромной оболочкой – сжирала тьма.

Психотерапевта ее история заинтересовала. «Может, из-за этого все и началось?» – спросил он, на что она ответила: «Нет», – и продолжила копаться в воспоминаниях. Теперь она вспомнила, как сидела на краю двора под солнцепеком – тот день, когда она впервые узнала о фонемах в родном языке. Эта история тоже понравилась психотерапевту. Сложив две истории воедино, он пришел к выводу: «Может, ваша одержимость языком – настолько глубокая, что вы даже помните о той истории с матерью, – обусловлена вашим инстинктивным понимаем того, что связь между миром и языком – хрупкая? То есть неосознанно в ваших глазах язык схож с вашим восприятием мира как опасного? – Психотерапевт внимательно наблюдал за ее лицом. – Может, вы помните ваш первый сон?

Она почему-то вдруг подумала, что психотерапевт будет рассказывать о ней в своих книгах. От этой несуразной мысли ей стало неловко, и она не смогла ответить, что незадолго после того, как научилась писать, ей приснился исключительно реальный и холодный сон. Она стояла на незнакомой улице, шел снег, а мимо нее проходили безэмоциональные взрослые люди. Маленькая, она стояла посреди дороги в чужой одежде. Все. У сна не было какой-то кульминации или завершения – лишь ощущение холода. Тихая снежная улица, оглушающая своей тишиной. Незнакомые люди. Одиночество.

Пока она молчала и пыталась сосредоточиться на деталях этого сна, психотерапевт постепенно определялся с методом лечения. «Вы слишком рано поняли жизнь, и когда это произошло, у вас еще совсем не было сил существовать самостоятельно. И каждый раз, когда вам говорили, что вы могли и не родиться, вы чувствовали опасность, словно исчезнете. Однако теперь вы выросли и теперь силы на самостоятельное существование есть. Не нужно бояться, не нужно угнетать себя, не бойтесь говорить вслух, расправьте плечи и занимайте положенное вам пространство».

По советам психотерапевта всю оставшуюся жизнь нужно было превратить в борьбу – в пошаговую борьбу с самой собой, с неуверенностью в дозволенности своего существования в мире. Однако что-то в этом светлом и красивом заключении ее не устраивало, ведь она до сих пор не хочет занимать больше места, и хотя всю жизнь она прожила в страхе, ей никогда не приходило в голову, что она подавляет настоящую себя.

На пятый месяц совместной работы, когда вместо того, чтобы начать говорить громче, она перестала говорить совсем, психотерапевт был в недоумении. «Я вас понимаю, – сказал он. – Я понимаю, как сильно вы страдаете. От проигранного иска, от несвоевременной смерти родственника – это очень тяжело. Вы сильно скучаете по своему ребенку. Я понимаю. Вас наверняка одолевает ощущение, что вынести это все одной невозможно».

Она была в замешательстве от его излишне сердечной интонации. Труднее всего ей было поверить в то, что он ее понимает. И была уверена, что это не так. Незаметно вбирающая в себя все вокруг тишина окружила их двоих и ждала своей очереди.

«Нет, – написала она ровными буквами на листочке, лежавшем на столе, – все не так просто».

Когда она еще могла говорить, порой на своих собеседников она просто безучастно смотрела. Словно верила, что слова можно полностью передать взглядом: здороваться глазами, говорить «спасибо» глазами и извиняться тоже глазами. Она чувствовала, что нет более мгновенного и прямого способа связи, чем взгляд. И это был единственный способ контактировать с человеком без самого контакта.