Меч и посох (СИ). Страница 6

Вообще-то, моего старшего брата зовут Дагорикс, как и надлежит отпрыску самого богатого рода Эдуйи. Впрочем, если по всей Кельтике считать, то мы в пятерку точно входим. Это я начал осознавать, когда мы вдумчиво обошли с ним наш городок, который можно было назвать таковым лишь с большой натяжкой. Скорее, это было тем, что римляне называли оппидум. Крепость площадью в пятьдесят гектаров, окруженная дубовым частоколом на каменном фундаменте, стояла на высоком холме, склоны которого вдобавок ко всему были еще и срыты для пущей крутизны. Здесь жило больше трех тысяч человек: наша семья, близкая родня, амбакты и их дети, купцы рода и мастера.

Мастера… А ведь, завороженный величием Автократории, я не принимал возможности своего рода всерьез. Я иду по длинному сараю, крытому соломой, и вижу токарный станок с ножным приводом. За ним работает какой-то мужичок, который точит деревянную чашу. Он, увидев нас, торопливо встал и поклонился.

Я увидел что-то вроде небольшой доменной печи. Она высотой метра четыре, и из нее валит дым. Мы ведь даже чугун плавить имеем, и восстанавливать сталь из чугуна умеем тоже. Здесь есть полноценная мануфактура, где стоят прялки с тем же приводом на кривошипном механизме. Там двадцать баб трудятся. Это рабыни, приведенные из земель германцев-херусков. Они уже родили по паре детей не пойми от кого и смирились со своей новой жизнью. А еще здесь есть гончары, кузнецы, оружейники, ювелиры, которые украшают рукояти мечей и шлемы, а в паре километров к северу живут кожевенники и красильщики. И все это создали мой отец, дед и прадед, долгие годы перетаскивая сюда мастеров из Иберии, Тартесса и даже из Массилии. Они выискивали неудачников, разоренных судами и конкурентами, и предлагали им новую жизнь. С годами у нас и свои мастера появлялись, но наиболее умелые все-таки мастера пришлые, из городов Талассии. А ведь я все это раньше видел, но смотрел как будто сквозь, считая само собой разумеющимся. Охота на зайцев интересовала меня куда больше.

— Скажи, Даго, — повернулся я к брату, который, на удивление, знал тут каждого. — А у нас есть какие-нибудь тиски? Нужно штуцера пристрелять и сделать нормальную планку для прицеливания.

— Уже, — захохотал Даго, жутко довольный собой. — У меня тут сидит один ушлый паренек из Популонии, беглый жрец Сефланса. Он уже этим занимается.

Даго вдруг смутился и сделал неожиданное признание.

— Это он предложил, не я.

— Жрец? — повернулся я к нему. — Это же отлично. Откуда вы его взяли?

— Отец его соблазнил деньгами, — усмехнулся Даго. — И красивой бабой. Отец хитер. Там такая история приключилась, что в жизни не поверишь. Расскажу как-нибудь. Осмотрелся? Иди к нему. Он ждет тебя. А сюда ты придешь еще не раз. Это я тебе обещаю.

Надо сказать, Дукариос человеком оказался довольно примечательным. Я, уехав из дому сущим пацаном, его едва помнил, и уж точно не понимал всего масштаба его личности. Да и всех тонкостей нашей жизни я, оторванный от нее полностью, не понимал тоже. Были мы настоящими феодалами, с зависимыми крестьянами, с десятками семей рабов, которые, впрочем, мало отличались от бедных крестьян. Хотя нет, наши домашние рабы точно питались лучше. А еще у нас имелись амбакты, которые были чем-то средним между римскими клиентами, германскими дружинниками и ранними рыцарями-министериалами. Амбакты у нас составляют свиту хозяина. Они воюют и управляют землями. Они не рабы, но совершенно точно не свободные люди. И если хозяин прикажет живьем лечь в могилу, амбакт пойдет за лопатой, не задавая лишних вопросов. Потому что он амбакт. Он дал клятву верности роду.

Вся Эдуйя по размеру — это обширное средневековое герцогство, а знатный всадник — примерно граф или барон. Таких в Эдуйе три десятка. Были всадники помельче, что-то вроде рыцарей-шевалье. Были и вовсе свободные общинники, формально независимые ни от кого. Амбакты и клейты — это и есть главная сила нашего рода. Их у нас, оказывается, несколько тысяч семей. В нашем хозяйстве не только пашни, но и пастбища со стадами, виноградники, пасеки, рыбные ловли и леса с товарным деревом. А еще — укрепленные поселения, где трудятся мастера: кузнецы, оружейники, гончары, кожевенники и даже ювелиры. У нас есть своя усадьба в Бибракте. Там я, кстати, и родился. Принадлежащий нашему роду городок Кабиллонум стоит на реке Саона, контролируя переправу и всю торговлю по ее течению. А она, на минуточку, впадает в Рону, которая называется здесь Роданом и изливает свои воды в Средиземное море недалеко от Массилии. У меня голова слегка закружилась, когда я понял масштабы богатства собственного рода. И все это я должен отдать за здорово живешь, потому что какой-то сволочи в Сиракузах захотелось дешевой кожи? У меня даже скулы от обиды свело.

— Да-а, ну и натворил ты дел, — одобрительно хмыкнул Дукариос, запивая новости вином из ворованного кубка.

Его, кстати, происхождение дорогостоящей посуды ничуть не взволновало. Отец у меня — мужчина самых широких взглядов. Если посуда в дом приходит — это хорошо, а вот если она уходит — это плохо. Такого он не одобряет вплоть до смертного приговора для виновного. И да, правом суда в своих землях мы обладаем тоже. У нас тут почти что настоящий феодализм, только король выборный, и с весьма урезанными полномочиями. За ним, как коршуны, следят всадники, заседавшие в синклите, а малейшая попытка получить единоличную власть неизбежно заканчивалась постановкой на ножи. Да и вместо нормальной иерархии вассалов у нас тут дикая мешанина из едва уловимых рыхлых союзов, основанных на родстве, старых услугах и совместной ненависти к кому-то. Дикий бардак, который тем не менее столетиями балансировал эту землю, не давая ей сорваться в большую междоусобную войну.

— Четвертое сияние, значит, — задумался Дукариос.

— Четвертое, — подтвердил я. — И оно куда хуже, чем третье. Очень зубастая сволочь к власти прорвалась.

— Правильно сделал, что амулет отдал, — сказал он подумав. — Убили бы тебя. Или заперли навсегда. Не по тебе ноша, сын. Если они жрецов Немезиды перерезали, то ты им и вовсе на один зуб.

— Понимаю, — ответил я. — Потому и не полез на рожон.

— Ты повзрослел, — с невероятной теплотой сказал он. — Тебе свой посох передам. Пусть остальные думают что хотят.

— Я не умею прорицать, отец, — хмыкнул я.

— Так и я не умею, — ухмыльнулся Дукариос. — Но ты никому об этом не говори. Я думаю, и пифия в Дельфах этого не умеет тоже. Я бывал там. Сумасшедшая баба несет какую-то чушь, а при ней состоят ушлые парни, которые толкуют ее волю так, как считают нужным. Боги дали нам разум, сын. Это и есть настоящее прорицание.

— Страшные вещи говоришь, отец, — усмехнулся я. — Может, и богов тоже нет? Может, они плод нашей фантазии?

— Не-е-ет, — сказал он подумав. — Боги точно есть. По крайней мере, один. Или два, как осталось в Талассии. У них Серапис и Великая мать. А у нас да, их десятки. И у египтян тоже. В это я не верю точно. Но в том, что Создатель существует, у меня ни малейших сомнений нет. Слишком многое стало бы непонятным, если бы его не было. А с ним, наоборот, все получается просто и логично. Еще Эней сказал: не умножай сущности без необходимости.

— Так это Эней сказал? — у меня даже челюсть отвисла.

Что-то много он всего сказал. И из Экклезиаста помню фразу, а теперь вот и до Оккама добрались. Вот ведь жук.

— Ну а кто же еще? — недоуменно посмотрел на меня Дукариос. — Поучения Энея, книга вторая. Главу не помню…

— И каким ты видишь бога-Создателя? — не на шутку заинтересовался я.

— Каким вижу? — задумчиво огладил бороду Дукариос. — Вот не поверил бы еще год назад, что когда-нибудь стану обсуждать это с тобой. Я вижу Единого как триаду, управляющую тремя сферами мироздания. Мир первый, Альбиос. Это Небесный, или Верхний мир. Он несет нам свет, порядок, закон, волю и духовную чистоту. Там правят отражения бога — Беленос и Таранис, владыка ясного неба, судья и громовержец, утверждающий космический закон.