Меч и посох (СИ). Страница 15

— Уф-ф! — она даже пот со лба вытерла. — Хуже мелкого лавочника этот жрец. За медный халк удавится, и тот норовит отдать потом. Знаю я эту сволочь. Как говорит царь Эней: заплати вперед, мой милый, это сближает.

— Суд, госпожа, — личный секретарь почтительно склонился перед ней. — Вы просили напомнить, что желаете присутствовать на деле о колдовстве.

— Ах да! — встала Цилли. — Едем!

Проклятые времена, когда доведенные до отчаяния люди доносят на соседей, чтобы поживиться их имуществом. Мутный поток клеветы захлестнул суды, и с этим срочно нужно было что-то делать. Ее кортеж подошел вовремя. Несчастная женщина, которую обвинили в колдовстве, даже плакать уже не могла. Она вдова, а трое ее маленьких детей вцепились в юбку, не понимая, что происходит. И только старшая дочь почувствовала что-то страшное, и по ее чумазому личику потоком текли слезы. Обвинитель — мужичок лет сорока, худой и желчный, говорил что-то, то и дело указывая пальцем на несчастную.

Носилки Цилли остановились, и все, кто присутствовал на суде, распростерлись ниц. Даже судья поднялся со своего возвышения и тоже лег лицом в землю, раскинув руки крестом.

— Госпожа, — судья искательно посмотрел ей в глаза. — Вы осчастливили нас своим появлением. Чем мы можем вам услужить?

— Я пришла заявить о колдовстве, — произнесла Цилли. — И я требую, чтобы мое дело было рассмотрено первым.

— Как прикажет госпожа, — поклонился судья. — У нас уже одно дело закончено. Эта женщина пройдет испытание водой.

— Чуть позже, — небрежно махнула рукой Цилли. — Кто на нее донес?

— Почтенный Ниши-уцур, госпожа, — подобострастно заявил судья. — Он утверждает, что дурной глаз этой женщины привел к тому, что его товар украли люди «с черным лицом(2)».

— Я обвиняю в колдовстве его! — Цилли ткнула пальцем в доносчика. — Вывезти на середину реки и подвергнуть испытанию.

— Но… — судья выпучил глаза, но сделать ничего не успел. Мидяне схватили визжащего мужика, сунули в лодку, отплыли на триста шагов и выбросили его в воду.

Цилли равнодушно смотрела, как доносчик барахтается в бурных волнах, как зовет на помощь, и как тянет руки к хохочущим мидянам. Вскоре река поглотила его и равнодушно понесла свои воды дальше, не заметив принесенной ей жертвы.

— Итак, — Цилли обвела взглядом бледных горожан. — Река не дала ему жить. Значит, он виновен. Если обвинитель оказался колдуном, почтенные, может ли быть истинным его обвинение в колдовстве?

— Наверное… э-э-э… нет, госпожа, — промямлил судья. — Эта женщина невиновна.

— Я отдаю то, что положено мне, несчастной, которую оболгали, — заявила Амат. — Пусть она получит дом колдуна, который сделал ложное обвинение. Не так ли гласит закон?

— Так, госпожа, — поклонился судья.

— Есть еще один закон, — продолжила Цилли. — Государя нашего Мардук-нацир-алани-каниш-мататима. Так приказал наш повелитель, царь Вавилона, благочестивый князь, любимец Набу, разумный владыка, почитатель великих богов, царь Шумера и Аккада, царь четырех стран света, мудрый правитель, поклоняющийся Мардуку. Его повеление таково: Тот, кто обвиняет в колдовстве, да пройдет сначала испытание сам. И пусть он пройдет его здесь, в Дере, и непременно зимой, когда река еще холодна. Если воды Тигра дадут ему жить, значит, сердце его чисто, и он вправе обвинять. Но если река заберет его, то обвинение следует считать клеветой, а с его имуществом пусть поступят по закону.

— О-о-о! — единодушно выдохнули горожане, и на лицах многих появилась неприкрытая радость.

— А когда был принят этот закон, госпожа? — судья хватал воздух ртом. — Я о таком никогда не слышал.

— Только что пришло письмо от государя нашего, — ответила Цилли. — Славьте мудрость его, люди.

Доверенный секретарь наклонился к уху царицы и зашептал.

— Госпожа, но ведь так в колдовстве и вовсе обвинять перестанут.

— Да неужели? — усмехнулась Цилли-Амат. — Письма от государя пришли?

— Да, госпожа, — ответил секретарь, который не мог оторвать глаз от рыдающей вдовы, которая обнимала своих детей. — Он одобрил ваше предложение ввести налог на взятки, но думает остановиться на десятине. Написал, что брать больше просто опасно.

— Готовь указ, — махнула рукой Цилли. — Поехали во дворец. Устала я что-то.

— А как это, налог на взятки? — удивился я, дослушав рассказ Эпоны до конца.

— А прямо вот так, — ответила она. — В Вавилоне взятки узаконены тысячелетними обычаями. Отнять их у писцов невозможно, иначе вся работа государства остановится. Тогда царица Цилли-Амат и ее муж постановили, что со взяток надо платить налог. И расписали, сколько и за что каждый чиновник может брать. Проверить-то легко. Пропустил ты караван, его цена известна. Пошлина — двадцатая часть, и чиновнику идет пятисотая доля. В самом Вавилоне тоже заплатить надо. И если жалобу подать, тоже без взятки никак. Вот за каждое такое дело царь и царица свои цены написали и на всеобщее обозрение выставили. И постановили, что если какой-то писец возьмет больше положенного, то казнить его смертью как лихоимца.

— И что, это работало? — я так удивился, что и слов других не нашел.

— Хоть и со скрипом, но работает до сих пор, — усмехнулась Эпона. — Вавилонии давно нет, а вся Мидия на их законах стоит. Никто ничего лучше так и не придумал.

— М-да… — протянул я. — Вот уж правда, не можешь предотвратить, возглавь… Тогда и жалование можно не платить.

— Так они и не платили, — захохотала Эпона. — Его в Мидии и сейчас не платят. Я же тебе говорила, она удивительная женщина.

* * *

Неделю спустя. Земли аллоброгов. Южнее городка Виенна.

Как ни пытался пришлый пизанец склонить меня к полноценной артиллерии, чтобы было, как у людей, слушать я его не стал. Нет у нас армии, и не будет никогда. Войско — не армия, а кельты — не солдаты. Зато они сильны, выносливы и совершенно бесстрашны. Это, кстати, вовсе не похвала, скорее наоборот. Поэтому и артиллерия мне нужна такая, которая подойдет под этот типаж людей и под ту войну, что мы будем вести. Ее кредо я определил так: пришел, нагадил, убежал. И новоизбранный вергобрет народа эдуев, которым совершенно внезапно стал мой брат Дагорикс, скрепя сердце эту идею принял. Все естество знатного кельта противилось такому кощунству, но некоторую толику отцовских мозгов Даго все же унаследовал. И толику здравомыслия тоже. Он понимал, что эту войну нам иначе не пережить.

Трехфунтовая пушка со стволом диаметром семьдесят пять миллиметров весит примерно, как взрослый человек. У нас калибр был немногим меньше, три мины, а потому два амбакта спокойно могут перетащить орудие к месту сражения на носилках, или прицепить к колеснице, кои у нас все еще в ходу. Да-да. В Кельтике еще бегают двухколесные повозки, служа символом статусного потребления. В полудикой Британии на них и вовсе до сих пор воюют.

Мастер из Пизы умел не только отливать пушки. Он еще и госприемке их сдавал лично. Потому-то он безропотно выставил трехфунтовку, блестевшую на солнышке начищенными бронзовыми боками, а потом кивнул. Давайте, мол. Амбакты затолкали в ствол холщовый картуз, прибили банником, дослали пыж, а потом вложили еще один холщовый мешок, но уже с картечью.

— Готово, господин, — произнес амбакт.

— Коли картуз, — важно кивнул Даго. — Запал мне!

Ему поднесли тлеющий фитиль на длинном шесте и, пока амбакты прятались по кустам, он бахнул. Бессмертные боги, какие только есть в Эдуе, направили его руку немного вниз, и водная гладь Роны вспенилась вдруг крошечными фонтанчиками, поглотив целых три мины свинца.

— Вот дрянь! — расстроился Даго. — А что делать-то? Повыше ствол поднять! А ну, бездельники! — заорал он. — Еще заряд тащите!

— Сначала ствол нужно хорошенько пробанить, господин, — почтительно напомнил пизанец. — Если несгоревшие частицы пороха остались, картуз прямо в стволе взорвется.

— Сам знаю, — важно ответил Даго, ничуть не смутившись, и лично взялся чистить пушку, шуруя банником с каким-то непонятным мне наслаждением.