Когда молчат гетеры. Страница 15

Пальцы скользнули по щеке, стирая след от слезы.

– А теперь пойдём в спальню. Нам нужно закрепить договор.

– Нет, пожалуйста, – Мила отшатнулась. – Я уже всё подписала. Отпустите меня домой.

Но Кривошеин уже поднялся и взял её за локоть.

– Не глупи, девочка. Наша ночь только начинается, – голос стал жёстче. – И, если хочешь, чтобы твоя тетрадочка не попала в неправильные руки, будь умницей.

Он потащил её в спальню. Мила шла, спотыкаясь. В голове билась одна мысль – это происходит не с ней, это происходит с кем-то другим.

Комната была той же – полумрак, огромная кровать, смятые простыни, запах одеколона и пота. Кривошеин толкнул её на кровать и начал расстёгивать халат.

– На этот раз будет лучше, – пообещал он, нависая над ней. – Теперь тебе не нужны фармакологические помощники. Ты ведь уже знаешь, что к чему?

Мила закрыла глаза. Она не сопротивлялась – какой смысл? Тело словно отключилось, превратилось в пустую оболочку, а сознание ускользало далеко – в детство, в ту маленькую комнату, где мама читала сказки перед сном, где отец подбрасывал её к потолку, и она смеялась от восторга и страха.

Она не помнила, сколько это продолжалось. Время раскрошилось на фрагменты – тяжёлое дыхание над ухом, боль, потные ладони, шарящие по телу, тяжесть чужой плоти, вдавливающей в матрас. Всё это время она была где-то далеко, наблюдая со стороны, не позволяя этому коснуться души.

Когда всё закончилось, Кривошеин скатился с неё и почти сразу заснул – тяжёлым сном пьяного и удовлетворённого человека. Мила лежала неподвижно, глядя в потолок. Не плакала. Слёз больше не осталось. Только бесконечная усталость и странное оцепенение.

Проснулась от звуков на кухне. Зимний рассвет едва пробивался сквозь плотные шторы. Кривошеин стоял в дверях, уже одетый, с чашкой кофе.

– Доброе утро, соня, – сказал он почти добродушно. – Пора вставать. У меня плотный график, а тебе нужно на занятия.

Мила села на кровати, придерживая простыню. Тело ныло, между ног жжение, волосы спутались, во рту пересохло.

– Ванная там, – Кривошеин махнул в сторону двери в углу. Отхлебнул кофе и добавил деловым тоном: – Приведи себя в порядок. На кухне кофе и бутерброды. Потом поговорим.

Он вышел. Мила с трудом поднялась и, завернувшись в простыню, доковыляла до ванной. Вода смыла следы ночи с тела, но внутри осталось чувство грязи, которую не отмыть.

Когда вышла на кухню, уже одетая, Кривошеин сидел за столом, просматривая газету. Перед ним дымился кофе, рядом тарелка с бутербродами. Увидев Милу, отложил газету и указал на стул напротив.

– Садись. Нам нужно обсудить детали сотрудничества.

Она села. Кривошеин налил ей кофе и придвинул тарелку.

– Ешь. Тебе нужны силы.

Мила не притронулась ни к кофе, ни к еде. Она смотрела на него, пытаясь понять, как этот обычный с виду человек мог превратиться в чудовище.

– Итак, – начал Кривошеин. – Ты теперь часть нашего сообщества. Это большая честь и большая ответственность. Тебя будут приглашать на вечера, представлять важным людям. От тебя требуется быть обходительной, интересной собеседницей и… отзывчивой к определённым просьбам.

Он отпил кофе, глядя на неё поверх чашки.

– Взамен ты получишь то, о чём мечтает каждый литератор – публикации, стипендию, рекомендации, связи. Через год-два сможешь издать собственный сборник. Если будешь стараться – попадёшь в Союз писателей. Неплохо для дочери врагов народа?

Мила сидела неподвижно. Пальцы сжимали край стола так, что побелели костяшки.

– А если откажусь? – спросила она, удивляясь спокойствию собственного голоса.

Кривошеин улыбнулся – холодно, почти жестоко.

– Либо ты работаешь со мной, либо тебя исключат, раздавят, забудут, – сказал он, чеканя слова. – Это в лучшем случае. В худшем – тетрадь попадёт на Лубянку. А ты знаешь, что там делают с такими, как ты.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– В следующую пятницу за тобой заедет машина. Будь готова к семи. И надень что-нибудь соблазнительное. Ты понадобишься министру Матакову.

Тихий стук в дверь вырвал Милу из воспоминаний. Она вздрогнула, возвращаясь в реальность своей комнаты. За окном рассвело – судя по звукам, около восьми утра. Двор гудел привычными звуками: скрип снега под лопатами дворников, крики детей, спешащих в школу, шум грузовика у соседнего дома.

Стук повторился – негромкий, деликатный. Мила вытерла лицо рукавом, поднялась. Провела руками по волосам, одёрнула смятую блузку.

– Открыто, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нормально.

Дверь приоткрылась, в комнату вошёл гость. Мила заставила себя улыбнуться.

– Доброе утро, – произнесла она с деланным оживлением. – Извини за беспорядок, я только вернулась. Чаю хочешь? У меня где-то оставалось печенье.

Она суетилась, двигалась по комнате, изображая бодрость. Всё, что угодно, лишь бы не думать о случившемся у подъезда, о лице Виталия, искажённом яростью.

– Ужасная погода, правда? – продолжала она, доставая коробку с печеньем. – Этой зимой невыносимо. Сегодня на градуснике минус двадцать семь!

Гость молчал, но Мила продолжала говорить – быстро, почти лихорадочно, заполняя словами пустоту внутри. Подошла к окну, выходящему во двор-колодец.

– Смотри, дворники снова не расчистили дорожку, – сказала она, вглядываясь в заснеженный двор. – А вон там, у арки, какой-то мужчина стоит. Наблюдает за нашим домом. Интересно, кого ждёт?

Она не слышала шагов – гость двигался бесшумно. Только почувствовала холодок на затылке – то ли сквозняк, то ли дыхание человека, подошедшего слишком близко.

Мила начала оборачиваться, но не успела. Руки в тёмных перчатках взметнулись перед лицом, что-то холодное, металлическое легло на шею, сдавливая горло.

Она попыталась закричать, но смогла издать лишь сдавленный хрип. Пальцы заскребли по тонкой металлической цепочке, которая врезалась в кожу, перекрывая воздух. Ноги дёрнулись, задели столик у окна. Чашка упала, разбилась.

– Прости, Мила, – прошептал голос за спиной – спокойный, почти нежный. – Ничего личного.

Перед глазами всё плыло. Она дёргалась, пыталась вырваться, но хватка была слишком сильной. Лёгкие горели. В голове пульсировала одна мысль: «Это конец. Они убьют меня, как убили родителей».

Краем затуманенного сознания она увидела: у арки мужчина поднял воротник пальто и быстро зашагал прочь. В походке, в повороте головы было что-то мучительно знакомое. Виталий?

Сознание меркло. Сопротивление слабело. Последним усилием она попыталась развернуться, увидеть лицо того, кто отнимал у неё жизнь. Но смогла уловить лишь смутный силуэт, прежде чем тьма поглотила всё.

Убийца ослабил натяжение цепочки, только когда тело обмякло. Поддержал Милу, не давая рухнуть на осколки, и опустил на пол. Присел, проверил пульс на шее – пульса не было. Поднялся, оправил одежду, окинул взглядом комнату.

Всё чисто: ни отпечатков, ни следов борьбы, кроме разбитой чашки. Он вынул платок, протёр дверную ручку и прислушался. Коммуналка жила своей утренней жизнью – кто-то гремел посудой на кухне, из ванной доносился звук воды, где-то хлопнула дверь.

Убедившись, что никто не заметил, он вышел из комнаты и прикрыл дверь. Прошёл по коридору, миновав кухню, где женщина в байковом халате хлопотала над примусом. Выскользнул на лестничную площадку и спустился.

На улице поднял воротник, надвинул шапку на глаза и растворился среди прохожих, спешащих по делам в этот морозный январский день.

Глава 5

Лимузин ЗИС-110 скользил по заснеженным улицам Москвы, оставляя за собой две глубокие колеи в серо-белом полотне. Никита Сергеевич Хрущёв расположился на заднем сиденье. Мясистая рука с толстыми пальцами покоилась на тёмной бархатной обивке. Он смотрел на проплывающий за окном город с выражением, которое мог бы расшифровать только человек, проживший с ним не один десяток лет. В салоне было тепло, почти душно, и это тепло, отгороженное от январского мороза толстыми стёклами и металлическим корпусом, создавало иллюзию безопасности, которой не существовало нигде в мире, где он обитал.