Когда молчат гетеры. Страница 14

Последними слетели трусики. Кривошеин стянул их одним резким движением, заставив Милу покачнуться. Если бы не рука, удерживающая за плечо, она бы упала.

Теперь она стояла перед ним обнажённая – худенькая девушка с узкими бёдрами и тонкими щиколотками. Кривошеин отступил на шаг, окидывая её оценивающим взглядом. В глазах плескалось удовлетворение и что-то ещё – торжество хищника, загнавшего добычу.

Следующее, что помнила Мила – как лежит на спине, на огромной кровати. Потолок над головой плывёт, расплываясь в сероватое пятно. Грузное тело Кривошеина нависает над ней, закрывая свет.

Она чувствовала всё. Горячее, прерывистое дыхание, пахнущее коньяком и табаком. Тяжесть чужого тела – грузного, с мягким животом и жёсткими волосами на груди, которые царапали кожу. Влажные, жадные руки, блуждающие по телу. И вторжение – безжалостное, неотвратимое.

Сквозь дурман прорвалась острая, резкая боль. Мила слабо вскрикнула, пытаясь сжать ноги, но они не слушались. Тело оставалось безвольным, податливым.

Кривошеин издал гортанный звук – что-то среднее между стоном и смешком. Дыхание стало прерывистым, глаза полузакрыты.

– Никто до меня, – прошептал он с торжеством. – Как я и предполагал.

Его тело опускалось и поднималось в механическом ритме, каждое движение вдавливало её глубже в постель. Боль пульсировала в такт. Мила закрыла глаза, пытаясь отделить сознание от тела, спрятаться где-то глубоко внутри себя.

Но реальность прорывалась – через боль, через тяжесть чужого тела, через запах пота и одеколона. По щекам текли слёзы, но она не могла поднять руку, чтобы их вытереть.

Кривошеин ускорил темп, движения стали резче, дыхание – тяжелее. Он что-то бормотал – обрывки фраз о красоте, о юности, о литературе.

Наконец он содрогнулся всем телом, издав низкий, утробный звук, и замер, навалившись всем весом. Мила почувствовала, как внутри разливается горячая жидкость. Её затошнило.

– Прекрасно, – выдохнул Кривошеин, скатываясь с неё. – Просто прекрасно, Милочка. Из тебя выйдет толк.

Потом провал. Тьма. Милосердное беспамятство.

Она очнулась от яркого света и щелчков фотоаппарата. Вспышки били по глазам. Сознание медленно возвращалось.

Мила лежала обнажённая на кровати, вокруг были люди. Кривошеин в халате, с сигаретой в зубах, стоял у изголовья. Мужчина с фотоаппаратом – молодой, с редкими волосами и очками – делал снимки. Ещё двое в костюмах наблюдали от двери.

– Что… – начала Мила, пытаясь прикрыться.

– Проснулась наша красавица, – усмехнулся Кривошеин. – Как самочувствие?

– Зачем… фотографии? – Мила с трудом ворочала языком, во рту пересохло.

– Страховка, милая. Для нашего общего спокойствия. Чтобы ты помнила, что бывает с теми, кто не ценит оказанной милости.

Он кивнул фотографу. Тот сделал ещё пару снимков – крупным планом лицо, грудь, бёдра со следами пальцев.

– А теперь одевайся, – Кривошеин бросил ей одежду. – Нужно уладить формальности.

Формальности оказались бумагами – договорами, обязательствами, расписками. Мила подписывала трясущейся рукой, не вчитываясь. В голове пульсировала одна мысль – скорее отсюда, скорее домой, смыть с себя всё это.

Но Кривошеин не спешил отпускать. Усадив за стол в гостиной, где несколько часов назад они пили шампанское, он говорил деловым тоном:

– Пойми, Мила, это обычная практика. Так устроен наш мир. Ты получаешь покровительство, доступ в литературные круги, возможность печататься. А я – приятное общество молодой образованной девушки. Взаимовыгодное сотрудничество. Конфиденциальное.

Фотограф раскладывал на столе влажные, только что проявленные снимки. Мила с ужасом смотрела на своё лицо, искажённое наркотиком и страхом, на обнажённое тело, выставленное напоказ.

– Эти фото никто не увидит, – заверил Кривошеин, собирая снимки в конверт. – Если будешь благоразумной. Если нет – представь, как они будут смотреться в кабинете ректора. Или в комсомольской организации.

Мила молчала. Всё происходящее казалось кошмарным сном.

– А теперь последнее, – Кривошеин придвинул чистый лист и ручку. – Напиши заявление в партком института. О том, что порочишь звание советского студента аморальным поведением. Что вступила в интимную связь с женатым преподавателем и просишь строго наказать. Имя можешь выдумать.

– Зачем? – прошептала Мила.

– Ещё одна страховка, – пояснил Кривошеин. – Чтобы ты понимала, что будет, если вздумаешь жаловаться. Тебя отчислят по собственному признанию. Кто поверит, что письмо заставили написать? Особенно с твоей репутацией дочери врагов народа.

Удар был точным – прямо в самое уязвимое место. Мила взяла ручку и начала писать, едва различая строчки сквозь слёзы. Она знала, что обрекает себя на кабалу, но выхода не было.

Когда закончила, Кривошеин забрал лист, бегло просмотрел и удовлетворённо кивнул.

– Вот и славно, – сказал он, складывая бумагу и убирая в конверт с фотографиями.

Он извлёк из ящика стола ещё одну папку. Движения плавные, почти ленивые – человека, который знал, что добыча никуда не денется. Раскрыл папку и развернул к Миле: «Согласие на вступление в литературное общество "Гетера"». Под заголовком – пустая строка для подписи. Рядом он положил тонкую тетрадь в чёрной обложке – её личный дневник, который она считала надёжно спрятанным под половицей. На обложке красными чернилами размашисто: «Антисоветские материалы».

Мила почувствовала, как внутри всё обрывается. Тетрадь – единственное убежище, куда записывала всё, что не могла сказать вслух. Настоящие мысли о советской системе, о запрещённой литературе, о том, что случилось с родителями. И теперь эта тетрадь лежала перед ней, осквернённая красной надписью – клеймом, способным уничтожить её жизнь.

– Откуда… – горло перехватило.

– У меня есть ключи от многих дверей, Милочка, – улыбнулся Кривошеин. – И люди, готовые эти двери открыть. Ничего личного – просто мера предосторожности.

Он перелистнул несколько страниц дневника, останавливаясь на подчёркнутых красным строчках.

– «Система пожирает своих детей, одних – в прямом смысле, отправляя в лагеря, других – превращая в бездумных исполнителей, лишённых совести», – процитировал он с деланным восхищением. – Неплохо сказано. Есть литературный дар. Но для компетентных органов такие мысли выглядят иначе. Статья пятьдесят восемь, пункт десять. От пяти до десяти лет. А учитывая твою наследственность – могут дать и больше.

Мила смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ловушка оказалась глубже и страшнее, чем она могла представить. Он не просто воспользовался её телом – он нашёл способ завладеть её душой, её будущим.

– Пожалуйста, – прошептала она. – Это личное… Я никогда… Я никому не говорила…

– И не скажешь, – кивнул Кривошеин. – Потому что теперь мы связаны. Неразрывно.

Он пододвинул документ и ручку.

– Подпиши. Формальность, но необходимая.

Мила смотрела на бумагу. В документе говорилось о добровольном вступлении в «культурное сообщество», о согласии участвовать в «художественных постановках», об обязательстве хранить в тайне «творческие методы и участников собраний». Всё обставлено невинными литературными терминами, но она уже понимала, что за ними скрывается.

– Если я не подпишу?

– Тогда придётся передать тетрадь куда следует, – пожал плечами Кривошеин. – И подписывать тебе придётся совсем другие бумаги. На Лубянке.

Мила взяла ручку дрожащими пальцами. Она уже не плакала – слёзы высохли, оставив пустоту. Перед глазами встало лицо бабушки: «Нагибайся, когда ветер дует. Иначе сломает». Расписалась быстрым, нервным росчерком.

– Вот и умница, – Кривошеин забрал документ, убрал в папку вместе с дневником. Затем взял её за подбородок, заставляя поднять голову. – Не нужно так переживать. Тебе даже понравится. Со временем. Видела бы ты лица девочек, когда их знакомят с Фадеевым или с кем-то из министров. Поверь, они не выглядят несчастными.