Записки осеннего ветра. Страница 9

– В последнее время я все чаще о нем вспоминаю. Наверное, отстал от жизни. Я не испытываю никакого чувства гордости за себя. Более того, стыжусь себя и внушаю самому себе отвращение. Мне не совсем понятен смысл слова «карма», но мне кажется, что я отягощен чем-то подобным. Можно было бы сказать «дитя греха», но не хочется уподобляться какому-нибудь пастору… Не знаю, как лучше это выразить… Короче говоря, меня преследует мысль, что некогда я совершил нечто дурное, что я скверный человек, от этой мысли никак не удается избавиться, меня не покидает сознание собственной приниженности. Я оказался в полном тупике… И все же… – тут я опять запинаюсь и замолкаю.

Я хотел упомянуть о Священном Писании. Хотел сказать, что однажды оно меня спасло, но смутился и промолчал. «Душа не больше ли пищи, и тело – одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы… Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут. Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!?» [14] Когда-то эти речи Христа дали мне силы жить настоящей, «не показной» жизнью. Но сейчас я почему-то не решаюсь их произнести. Разве не та вера является истинной, которую хранишь тайно в сердце своем, о которой молчишь? Даже слово «вера» мне трудно произнести.

Потом мы говорили еще о многом другом, но в конце концов гостя, видимо, окончательно вывели из себя мои сбивчивые речи и он собрался уходить. Мне стало его жалко. «Неужели я не способен сказать ничего определенного и приятного?» – задумался было я, но, увы, ничего подходящего так и не придумал. Сидел и тупо глядел на него, как последний болван. Разумеется, я понимал, что он пришел ко мне с самыми добрыми намерениями, желая хоть как-то помочь, но все равно так и не смог преодолеть своей пассивности. После того как гость удалился, я в подавленном состоянии уселся за стол и стал смотреть на темнеющие поля Мусасино. В состоянии моего духа не произошло никаких особенных изменений. Просто мне было нестерпимо тоскливо.

«Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу; истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта» [15] . «Неужели и мне снова суждено оказаться в преисподней?» Мне даже показалось, будто откуда-то из-под земли донесся страшный гул. Неужели только мне?

– Послушай, дай мне денег. Сколько там у нас есть?

– Ну, несколько иен найдется.

– Можно я возьму?

– Возьми, только не трать все, оставь немного.

– Понятно. Я вернусь не позже девяти.

Взяв у жены кошелек, я вышел на улицу. Смеркалось. Рощу криптомерий окутывал легкий туман. Я зашел в закусочную рядом со станцией Митака. «Сакэ, пожалуйста». Как же неприятно это звучит. «Сакэ, пожалуйста». Есть в этих словах что-то затасканное, какая-то манерность. Интересно, сколько раз я их уже произносил – сотни, тысячи раз? Они уместны разве что в устах какого-нибудь порочного неуча. Если бы на данном этапе мне встретился юноша, который, самонадеянно прихлебывая сакэ, с напыщенно важным видом сетовал бы на горькую долю свою, я бы ему врезал. Врезал бы, не задумываясь. Но, собственно, чем я, теперешний, отличаюсь от этого юноши? Разве мы не одно и то же? Только что я старше и, соответственно, еще более порочен. И самонадеян.

С серьезным видом пью сакэ. Интересно, сколько тысяч, сколько десятков тысяч бутылок выпил я за свою жизнь? Морщусь – «какая же гадость!» – но все равно пью. Я не люблю сакэ. Ни разу не пил его с удовольствием. У него неприятно горький вкус. Нет никакого желания его пить. Надо бы бросить. Я вообще считаю, что пьянство – грех. Несомненный порок. Но сакэ очень мне помогло. И я не могу этого забыть. Возможно, я пытаюсь злом бороться со злом именно потому, что сам являюсь воплощением порока. Сакэ помогло мне освободиться от безумия. Спасло от самоубийства. Я ведь настолько малодушен и жалок, что просто не могу разговаривать с друзьями, пока не напьюсь и не обрету способность морочить всем голову.

Я немного опьянел. Здешней официантке в этом году будет двадцать семь. Она уже побывала замужем, но брак распался, и теперь она работает в этой закусочной.

– Извините, – обратилась она ко мне, подойдя к столу. Лицо ее было серьезным. – Вам может показаться странным то, что я скажу… – Тут она обернулась, мельком бросила взгляд в сторону кассы и, понизив голос, спросила: – У вас случайно не найдется знакомого, который захотел бы взять к себе такую, как я?

Я поднял на нее глаза. Она смотрела на меня без улыбки, ее лицо по-прежнему было серьезным. Вряд ли она шутит, эта официантка всегда была очень толковой и серьезной особой.

– Ну… – Я подумал, что тоже должен сохранять серьезность. – Может, и найдется, но разве не бессмысленно об этом просить кого-то вроде меня?

– Возможно, но я обращаюсь с этой просьбой ко всем посетителям, которым доверяю.

– Странно, – усмехнулся я.

– Ну, ведь годы идут… Знаете, я уже была замужем, так что меня вполне устроил бы какой-нибудь дедуля. Я не рассчитываю на что-нибудь особенное.

– Вроде бы у меня на примете нет никого подходящего.

– Вы не спешите, просто имейте в виду. Вот моя визитная карточка… – и она поспешно вытащила из рукава маленькую визитную карточку. – На оборотной стороне я написала здешний адрес. Если найдется подходящий человек, не могли бы вы известить меня открыткой или еще как-нибудь. Извините, что затрудняю вас. Пусть даже у этого человека будут дети, не страшно. Правда, не страшно.

Я молча взял визитку и сунул ее в рукав.

– Поищу, но обещать ничего не могу. Подайте мне счет.

Выйдя из закусочной, я двинулся домой, настроение у меня было в высшей степени странное. Мне казалось, что я стал свидетелем чего-то очень характерного для современного образа жизни. Обескураживающе рациональный век. И ничего с этим не поделаешь. Вернувшись домой, я снова превратился в немого. Молча вернул жене полегчавший кошелек, пытался что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова. Поел риса, прочел вечернюю газету. Очень внимательно прочел. Мчится поезд. Трогательный голос девочки: «По горам, по берегу моря мчится поезд вперед и вперед, по мосту пролетев, ныряет…»

– Послушай, как там у нас с углем? Говорят, он скоро совсем исчезнет?

– Да вроде бы пока все в порядке. Просто газеты подняли шум. Что есть, то есть. Как-нибудь переживем.

– Вот как. Постели постель. Сегодня я не буду работать.

Я уже протрезвел. Когда трезвею, не могу заснуть. Тяжело повалился на постель и снова взялся за вечернюю газету. На миг передо мной возникают льстиво улыбающиеся лица, но тут же снова исчезают. Неужели все они такие льстецы? Неужели ни у кого нет уверенности в себе? Отбросив газету, обеими руками сильно надавливаю на глаза, словно хочу их раздавить. Есть у меня такое представление, что если так делать, то постепенно начнет клонить в сон. Вспоминаю сегодняшнюю лужу. Да, пока есть эти лужи… Насильно заставляю себя думать об этом. Все-таки я уличный музыкант. Наверное, мне просто ничего не остается, как играть на скрипке, как ни скверно я это делаю. А куда двигаться поезду – пусть решают героические личности. На лбу засверкало слово «ждать», начертанное крупными знаками. Интересно, чего ждать? Не знаю. Но тем не менее это очень значительное слово. Так думает немая чайка, продолжая кружиться над открытым морем, все кружится и кружится, не издавая ни звука.

1940

Никто не знает

– Никто об этом не знает, – улыбнувшись, начала свой рассказ сорокалетняя госпожа Ясуи. – Забавный произошел случай. Это было весной того года, когда мне исполнилось двадцать три, то есть уже около двадцати лет назад. Как раз перед Великим землетрясением. Наш район, Усигомэ, мало изменился, тогда он выглядел примерно так же, как и сейчас. Вот только главная улица стала немного шире, да от нашего сада осталась половина, вторую половину присоединили к проезжей части. Еще у нас был пруд, но его тоже уничтожили. Впрочем, только это и изменилось, остальное как было, так и осталось – с веранды второго этажа по-прежнему открывается вид на Фудзи, а по утрам и по вечерам слышны звуки военных горнов. Отец сначала был губернатором префектуры Нагасаки, потом его перевели в Токио и назначили на должность начальника местного квартального управления, это произошло летом того года, когда мне исполнилось двенадцать и мама еще была жива. Отец родился как раз в этом токийском квартале Усигомэ, а дед был родом из города Мориоки, провинции Рикутю. В молодые годы он по собственному побуждению неожиданно перебрался в Токио и вступил на довольно-таки рискованную стезю, занимаясь одновременно и политикой, и торговлей, ну, и в конце концов стал, если можно так сказать, видным коммерсантом. Во всяком случае, он весьма преуспел и, будучи уже в пожилом возрасте, купил эту усадьбу в Усигомэ и поселился здесь. Не знаю, правда это или выдумки, но говорят, он был земляком Хары Такаси, которого потом злодейски убили на Токийском вокзале, причем дед был старше его по возрасту и выше по общественному положению, так что верховодил именно он, и этот Хара Такаси, даже после того, как стал премьер-министром, каждый год являлся в эту усадьбу с новогодними поздравлениями. Впрочем, вряд ли этому можно верить. Тем более что рассказывал мне об этом сам дед. Мне тогда только что исполнилось двенадцать, мы совсем недавно переехали в Токио и поселились в этом доме, где раньше дед жил один. Ему тогда было уже за восемьдесят, он был малоприятным стариком, я же до того времени с ним почти не общалась: родилась я в Ураве, где тогда служил мой отец, потом переезжала вместе с ним туда, куда его назначали, сначала в Кобэ, потом в Вакаяму, Нагасаки. Иногда я ездила в Токио в гости к деду, но очень редко. Когда же в двенадцать лет я окончательно поселилась в этом доме и стала жить вместе с ним, то все равно воспринимала его как чужого и никакой симпатии к нему не питала. К тому же он говорил на диалекте Тохоку, и я плохо его понимала, так что близости меж нами так и не возникло, скорее наоборот. Видя, что я избегаю общения с ним, дед всячески старался подольститься ко мне, и вот однажды летним вечером, когда жара немного спала, он устроился на веранде и, с важным видом обмахиваясь веером, стал рассказывать о Харе Такаси. Но мне сразу стало скучно, я нарочно зевала. Заметив это, он решил сменить тему и, понизив голос, сказал: «Ну ладно, раз тебе о Харе Такаси неинтересно, послушай тогда о чудесах, которые произошли в старину здесь в Усигомэ». Да, он был довольно хитрый старик. Что касается рассказа о Харе Такаси, то ему вряд ли можно верить. Я потом спросила у отца, и он, горько усмехнувшись, ласково сказал: «Ну, может, один раз Хара действительно сюда заходил, вряд ли дедушка выдумывает», – и погладил меня по голове. Дед умер, когда мне было шестнадцать. Я не особенно его любила, но когда его хоронили, очень плакала. Похороны были устроены самые пышные, может, поэтому я так взволновалась и расплакалась. Когда на следующий день я пошла в школу, все учителя выражали мне соболезнования, и я опять плакала. Одноклассницы тоже отнеслись ко мне с неожиданным сочувствием, так что было даже немного неловко. До школы, которая находилась в Итигае, я ходила пешком, но вообще-то в то время я чувствовала себя маленькой королевой, все в моей жизни складывалось удачно, даже более удачно, чем можно было того ожидать. Когда я родилась, отцу было сорок, он возглавлял отдел образования в Ураве, я была единственным ребенком в семье и росла окруженная самыми заботливыми попечениями и родителей, и всех окружающих. Я считала себя тихой, скромной девочкой, которую все жалели, но подозреваю, что на самом деле была капризной и своенравной. Поступив в женское училище в Итигае, я сразу подружилась с девочкой по фамилии Сэрикава, мне казалось, что я веду себя с ней очень ласково и приветливо, но боюсь, что в действительности была слишком заносчивой и ей было со мной трудновато, хотя со стороны могло показаться, что я отношусь к ней весьма дружелюбно. Сама же Сэрикава всегда и во всем безоговорочно мне подчинялась, и у нас неизбежно сложились отношения, подобные тем, что бывают между господином и вассалом. Сэрикава жила в доме напротив нашего, помните, там была кондитерская, которая называлась «Кагэцудо»? Впрочем, она существует и теперь и по-прежнему процветает. Там до сих пор продаются вафли со сладкой бобовой пастой и каштанами, так называемые вафли полнолуния, они всегда были предметом их гордости. Поколение за это время сменилось, теперь там всем заправляет старший брат Сэрикавы, трудится с утра до вечера, не покладая рук. Хозяйка тоже работящая, всегда сидит за кассой, принимает заказы по телефону и отдает распоряжения бойким мальчикам-подручным. Моя же подруга через три года после окончания школы, подыскав подходящего жениха, вышла замуж. Кажется, сейчас она живет в Корее, в Кёнсоне. Мы уже лет двадцать с ней не виделись. У нее красивый муж, он окончил частный университет в квартале Мита, я слышала, что он возглавляет довольно крупное газетное издательство в Кёнсоне. Мы с Сэрикавой продолжали общаться и после того, как окончили школу, причем я никогда не ходила в гости к ней, всегда она приходила ко мне, говорили же мы в основном о литературе. Она еще в школьные годы увлекалась Сосэки и Рокой, прекрасно писала сочинения, тогда как я в этой области была совершенно бездарна. У меня просто не было к этому никакого интереса. Тем не менее после окончания школы я, с трудом преодолевая скуку, стала читать книжки, которые иногда приносила мне Сэрикава, и постепенно пристрастилась к литературе. Вот только мне нравились книги, к которым Сэрикава относилась с пренебрежением, а те, которые ценила она, были недоступны моему пониманию. Мне нравились исторические романы Огая, а она смеялась, упрекая меня в старомодности, говорила, что Арисима Такэо гораздо значительнее и приносила его книги, но мне они казались непонятными. Возможно, теперь я отнеслась бы к ним иначе, но тогда видела в них одни пустые рассуждения, и мне было неинтересно их читать. Наверное, у меня были слишком примитивные вкусы. Тогда ведущими считались такие писатели, как Мусякодзи Санэацу, Сига Наоя, Танидзаки Дзюнъитиро, Кикути Кан, Акутагава Рюноскэ; мне больше всего нравились рассказы Сиги Наои и Кикути Кана, но Сэрикава опять надо мной смеялась, мол, они совершенно несостоятельны в идейном плане, но я не любила произведения, в которых слишком много отвлеченных рассуждений. Каждый раз, приходя ко мне, Сэрикава приносила свежий номер какого-нибудь журнала или только что вышедший прозаический сборник и принималась пересказывать сюжеты, сообщала разные сплетни о самих авторах, мне казалась странной такая ее увлеченность, но однажды мне открылось, что послужило тому причиной. Близкие подруги, как правило, любят показывать друг другу свои альбомы, и вот однажды Сэрикава принесла мне большой альбом с фотографиями. Я рассматривала фотографии одну за другой, краем уха слушая ее утомительно подробные разъяснения и стараясь по мере сил согласно кивать головой, и вдруг среди фотографий увидела портрет очень красивого студента, стоявшего с книгой в руке у розового куста. «Какой красавец!» – невольно воскликнула я, почему-то зардевшись. Сэрикава, что-то недовольно пробормотав, немедленно отобрала альбом и тут меня осенило: «Не иначе это…» «Да ладно тебе, – спокойно сказала я, – все равно я уже видела». Тогда, счастливо заулыбавшись, она заговорила скороговоркой: «Значит, ты догадалась? Да, с тобой надо быть начеку. Неужели ты действительно сразу поняла? Я тогда еще в школе училась. Или ты знала?» Я ничего не знала, и она тут же выложила все без утайки. Она действительно была прямодушной и бесхитростной особой. Оказалось, что с этим студентом, который был изображен на фотографии, Сэрикава обменивалась сообщениями в разделе писем одного журнала – знаете, бывает такой раздел, он называется, кажется, «Письма наших читателей» или что-то вроде, – они быстро нашли общий язык, что совершенно недоступно пониманию такого примитивного человека, как я. В общем, с этого все началось, потом между ними завязалась личная переписка, а когда Сэрикава окончила школу, то они по ее инициативе приняли решение связать свои судьбы. Этот ее избранник был вторым сыном владельца Йокогамской пароходной компании, он учился в университете Кэйо и обнаруживал прекрасные способности, возможно, в будущем он станет видным литератором… Все это и многое другое рассказала Сэрикава, но меня это скорее напугало, во всяком случае произвело весьма неприятное впечатление. Отчасти мне было завидно, на душе стало как-то муторно и сильно забилось сердце, но я постаралась не выдавать своих чувств, и сказала: «Вот и прекрасно! Не отступай!» Сэрикава, будучи особой впечатлительной, тут же надулась и набросилась на меня, чего раньше никогда не бывало: «Какая же ты злая, не можешь без колкостей! Всегда таишь за пазухой кинжал, ты такая бессердечная, всегда готова меня принизить, прямо Диана-охотница…» «Прости, я вовсе не хочу тебя принизить, – сказала я. – Может, я и выгляжу бессердечной, но такой уж у меня характер, у многих создается обо мне неверное представление. На самом деле меня просто пугают ваши отношения, слишком уж он красивый, твой друг. А может, я просто тебе завидую». Словом, я высказала ей прямо все, что думала, после чего она перестала дуться и развеселилась. «Знаешь, – призналась она, – я ведь только брату своему все рассказала, и он отнесся к этому примерно так же, как ты, то есть крайне неодобрительно. Он считает, что к вступлению в брак следует подходить более разумно и что я должна найти себе кого-нибудь поскромнее. Мой брат убежденный реалист, вполне естественно, что он так говорит, но мне нет дела до его мнения, будущей весной мой друг окончит университет, и мы сами все решим». И трогательно уверенная в себе, она гордо расправила плечи. Я слушала ее, с трудом улыбаясь и кивая. Меня восхищало ее прямодушие, я даже немного ей завидовала, во всяком случае собственная старомодная ограниченность стала казаться мне чем-то совершенно несносным. После того откровенного разговора отношения меж нами стали менее доверительными, девочки вообще странные существа – если между ними возникает мужчина, они, как ни близки были раньше, начинают друг с другом церемонничать и постепенно вообще перестают общаться. Ну, на самом-то деле наши отношения изменились не так уж и сильно, просто мы стали вести себя более сдержанно, вежливо раскланивались при встрече, не так много болтали, словно вдруг повзрослели. Мы обе избегали разговоров о том случае с фотографией, а тем временем год подошел к концу, потом наступила весна, нам с Сэрикавой было уже двадцать три, и вот в конце марта все это и случилось. Однажды вечером, часов в десять, мы сидели с мамой дома и шили что-то для отца из саржи. Вдруг служанка раздвинула сёдзи и поманила меня. «Ты меня?» – взглядом спросила я, и она с серьезным видом несколько раз кивнула. «А что такое?» – спросила мама, сдвигая на лоб очки. Служанка, кашлянув, неразборчиво пробормотала что-то вроде: «Пришел брат Сэрикавы, он говорит, у него какое-то дело к барышне». После чего опять закашлялась. Я тут же встала и вышла в коридор. Я сразу догадалась, в чем дело. Наверняка Сэрикава что-то сотворила. Я хотела пройти в гостиную, но служанка остановила меня. «В кухню, пожалуйста», – тихо сказала она и с озабоченным видом, будто случилось что-то чрезвычайное, склонив голову, мелкими шажками поспешила в кухню. В кухне было темно, у двери, улыбаясь, стоял брат Сэрикавы. Когда я училась в школе, он всегда крутился в лавке вместе с мальчиками-подручными, и мы каждый день по утрам и вечерам обменивались приветствиями. После того, как я окончила школу, он заходил к нам примерно раз в неделю, приносил заказанные сладости, и я запросто звала его братцем. Но он никогда не приходил так поздно, к тому же он вызвал меня тайком, наверняка с Сэрикавой что-то случилось, всполошилась я и, не дожидаясь, пока он заговорит, сказала: «Что-то вашей сестры давно не видно». «А вы знали?» – удивленно спросил он. «Нет». – «Правда? Она исчезла. Такая дура, ведь в этой литературе нет ничего путного. Но вы ведь тоже давно об этом знали?» «Да… – Слова застревали у меня в горле. – Я знала». «Она сбежала. Но я знаю, где она находится. Она ничего вам не рассказывала?» – «Нет, мы в последнее время почти не общались. А что случилось? Вы не зайдете? Я хотела бы вас кое о чем расспросить». – «Спасибо. Но я не могу. Я должен немедленно отправляться на поиски». – Тут я заметила, что он одет в хороший костюм и в руке у него чемодан. «Вы уже что-то решили?» – «Да, конечно. Сначала я им всыплю хорошенько, а потом заставлю пожениться».