Записки осеннего ветра. Страница 6

– Не то, что я.

– Да, он человек неученый. Никакими исследованиями не занимается. Но руки у него прекрасные.

– Все сложится удачно. Прощай. Спасибо за платок.

– Прощай. Ой, у тебя сейчас пояс развяжется. Дай-ка я завяжу. Извини, что опять докучаю тебе своими заботами. Передавай привет жене.

– Да, передам при случае…

Тут вдруг средний брат замолк. А потом, кхекнув, усмехнулся. Подобное развитие сюжета было бы естественнее для человека постарше, а не для двадцатичетырехлетнего юноши.

– Мне уже ясно, чем все закончится, – с победоносным видом заявила средняя сестра и продолжила: – А дальше произошло вот что. После того, как профессор расстался с мадам, хлынул проливной дождь. Естественно, стало жарко и парко. Гуляющие засуетились, паучками разбежались по сторонам и быстро исчезли, словно то были не люди, а призраки; улицы, где только что толпился народ, моментально затихли и опустели, только белые струи дождя хлестали по мостовой. Профессор устроился под карнизом цветочной лавки и, съежившись, пережидал дождь. Иногда он доставал упомянутый выше платок, рассматривал его, и тут же снова засовывал в рукав. В конце концов ему в голову пришла идея – а не купить ли цветов? Он подумал, что было бы неплохо порадовать таким образом жену, которая дожидается его дома. Профессор никогда в жизни не покупал цветов. Сегодня вечером вообще все шло как-то странно. Радио, предсказания, прежняя супруга, собака, носовой платок… Очень уж много всего. Профессор решительно вошел в лавку и, хотя, оказавшись внутри, растерялся, замешкался и весь покрылся потом, все-таки купил три большие розы. Он еще удивился, что они такие дорогие. Потом, словно спасаясь бегством, выскочил из лавки, взял такси и – сразу домой. В окнах его домика на окраине горел свет. Как же хорошо дома! Там всегда тепло, профессор окружен заботами, все просто прекрасно. Войдя в прихожую, он громко сказал:

– А вот и я! – Он был очень бодро настроен. В доме царила тишина. Ничтоже сумняшеся профессор с букетом прошел внутрь дома, в свой кабинет. – Вот и я! Попал под дождь, вымок, просто ужас. Как дела? Вот розы. Говорят, все будет «согласно желаниям».

Он говорил, обращаясь к стоящей на столе фотографии. Это была фотография мадам, с которой он только что окончательно распрощался. Впрочем, нет, на фотографии она была лет на десять моложе. Красивая и улыбающаяся.

Тут юная нарцисс, словно говоря: «Ну вот так, примерно…» – снова жеманно подперла щеку указательным пальцем и обвела собравшихся широко открытыми глазами.

– Ну что ж, более или менее… – с важным видом изрек старший брат. – Вполне неплохо. Однако…

На то он и старший, чтобы заботиться о том, чтобы не уронить себя в глазах окружающих. В отличие от остальных он не одарен живым воображением. Все, им сочиненное, обычно бывает весьма посредственным. Способности у него ниже средних. При этом он всегда ужасно расстраивается, когда младшие выказывают ему пренебрежение. А потому считает своим долгом в самом конце обязательно добавить несколько слов, как правило, совершенно лишних.

– Однако вы упустили одно очень важное обстоятельство, – сказал он. – Вы не уделили никакого внимания внешности профессора.

То есть никаких особенных возражений у него не было.

– В повествовании очень большое значение имеет описание внешности героя. Оно придает его образу телесную достоверность, вызывает в памяти знакомые лица, и вообще сообщает повествованию некоторую интимность, будто речь идет о ком-то тебе близком. По-моему, этот профессор довольно маленький мужчина, ростом примерно пять сяку два суна, весит же он около тринадцати канов. У него широкий высокий лоб, редкие брови, маленький нос, большой, крепко сжатый рот, морщинки между бровями, длинные и пушистые седые бакенбарды. Он носит очки в серебряной оправе. Да, еще у него круглое лицо.

На самом-то деле это было не что иное, как описание внешности Ибсена, к которому старший брат относился с большим пиететом. Да, воображение у старшего брата действительно довольно убогое. Всего этого он мог бы и не говорить.

Таким образом, повествование подошло к концу, после чего все семейство одолела еще большая скука. Как это часто бывает, недолгое возбуждение сменилось апатией, ощущением собственной заброшенности и нестерпимой тоски. Все пятеро замолкли, в комнате воцарилась гнетущая атмосфера, когда любое сказанное слово может привести к драке.

Все это время мать сидела немного поодаль и, улыбаясь, с удовольствием и восторгом слушала, невольно следя за тем, как в том, что они говорят, проявляются черты индивидуальности каждого. Теперь она тихонько встала, раздвинула сёдзи и вдруг, изменившись в лице, сказала:

– Ой, а у ворот стоит какой-то странный старик в сюртуке.

Все испуганно вскочили. А мать расхохоталась.

1939

Чайка

«Чайки, они ведь немые…» – скажешь кому-нибудь и, как правило, твой собеседник, воскликнув – «Да ну, неужели?», тут же закивает согласно: «А что, может, и правда…» В результате не знаешь, куда деваться, приходится признаваться, что сказал это наобум, бормочешь что-то вроде: «Ну, просто мне так кажется…» Немые вызывают жалость. Я иногда и сам кажусь себе немой чайкой.

Лет мне уже немало, но все равно иногда днем, томясь от тоски, я выхожу на улицу и, от нечего делать, поддав ногой камешек, гоню его перед собой и так иду и иду по дороге, тихонько поддавая ногой и гоня вперед камешек; потом в какой-то момент вдруг осознаю, что прошел уже два или три квартала, но не останавливаюсь, а, как последний идиот, иду дальше, засунув руки за пояс и поддавая ногой все тот же камешек, догоняю его, опять поддаю ногой и снова гоню вперед. Может, я все-таки болен? Может, я во всем ошибаюсь? Может, у меня неправильное представление о прозе? Тут на моем пути возникает лужа и я – оп-ля! – перепрыгиваю через нее. В луже отражается осеннее голубое небо, медленно плывут белые облака. Какая красивая лужа! Тяжесть разом спадает с души, меня начинает разбирать смех, право, пока есть на свете такие лужицы, есть и пища для творчества. Постараюсь же не забывать об этой луже.

Я скверный человек. Лишенный внутреннего стержня. Просто один из «толпы», привыкший беспомощно плыть по воле волн, кренясь то вправо, то влево. А в последнее время такое ощущение, будто меня посадили в несущийся со страшной скоростью поезд. Куда он несется, не знаю. Никто мне этого пока не сказал. Поезд мчится вперед. Мчится со страшным грохотом. «По горам, по берегу моря мчится поезд вперед и вперед, по мосту пролетев, ныряет во тьму туннеля, а вынырнув, дальше летит по лугам и полям…» [11] Бездумно смотрю в окно, встречая и провожая взглядом мелькающие пейзажи. Нарисую пальцем на стекле чей-то профиль и тут же его сотру. Скоро смеркается, в купе загораются тусклые лампочки. Достав полученный по карточке скудный паек, вяло жую сухую пищу. Цукудани совсем неаппетитное, но я съедаю его без остатка, после чего закуриваю сигарету «Бэт» за девять сэнов. Спускается ночь, пора спать. Ложусь. Оглушительный перестук вагонных колес под изголовьем. Но надо спать. Закрываю глаза. Сквозь стук колес пробивается трогательный голос какой-то девочки: «По горам, по берегу моря мчится поезд вперед и вперед…»

Горячая любовь к родине… Интересно, есть ли люди, ее не испытывающие? Но я не умею о ней сказать. Не могу рассуждать об этом громко и уверенно. Иногда я тихонько плачу, глядя из толпы на отправляющихся на фронт солдат. Сам я непригоден для действительной службы. Я с рождения слаб здоровьем. Даже на турнике могу только висеть, никаких сложных движений и трюков выполнять не способен. Когда по радио передают урок гимнастики, далеко не все упражнения мне удается точно воспроизвести. Причем слаб я не только телесно, но и духовно. В общем, никуда не гожусь. Я не способен кого-то вести за собой. И хотя вроде бы люблю родину не меньше других, но говорить об этом не умею. Иногда желание заявить о своей любви становится просто необоримым, слова так и рвутся из души, но мне все равно не удается ничего сказать. И это не тот случай, когда, знаешь, но не умеешь выразить в словах. Слова так и рвутся из души, но замирают на языке. Причем я чувствую, что это наверняка правильные слова, хочу их ухватить, но начинаю нервничать, и они ускользают, разбегаются по сторонам. А я, сконфуженный, стою с отсутствующим видом, как жалкая бездарь. Не могу написать ни одного патриотического стиха. Ничего не могу написать. Однажды, собравшись с мыслями, я изверг из себя нечто несуразное, что-то вроде: «Умрем! Ура!» Получается, что я могу только одно – демонстративно умереть, других способов показать свою преданность у меня нет – заурядный провинциальный болван.