Записки осеннего ветра. Страница 5

– Эй, пойди-ка сюда! – тихим ласковым голосом позвал ее профессор. – Сколько тебе лет? Тринадцать? Вот как… Значит, лет через пять, или даже через четыре… Впрочем, нет, скорее через три, ты станешь невестой. Хорошо! Если к тринадцати прибавить три, сколько получится? А?

Да, в пьяном виде даже наш профессор делался совершенно несносным. Он так настойчиво приставал к девочке со своими шутками, что в конце концов ему пришлось купить у нее предсказание. Профессор никогда не был суеверным. Но тем вечером, может быть, отчасти из-за услышанного по радио, может быть оттого, что он просто расслабился, ему вдруг пришло в голову, что неплохо было бы попытаться узнать, чем кончатся его исследования и что вообще готовит ему судьба. Когда человека начинают преследовать неудачи, ему всегда хочется уцепиться за какое-нибудь предсказание. Как это ни печально. Предсказание было написано симпатическими чернилами. Профессор зажег спичку, аккуратно поднес ее к бумажке с предсказанием, и уставился на нее вытаращенными хмельными глазами. Сначала возникло что-то вроде узора, и он занервничал было, но постепенно знаки обрели четкость, и на бумаге проступила фраза, написанная в старинном стиле. «Согласно желаниям», – прочел он.

Профессор расплылся в улыбке. Впрочем, нет, это не то слово. Скорее он издал что-то вроде нервного и довольно-таки вульгарного смешка, характерного для лиц профессорского звания, потом, резко вытянув шею, обратил взор на сидевших вокруг пьянчужек, но никто из них не пожелал с ним общаться. Однако профессора это не обескуражило, он счел необходимым поставить в известность всех присутствующих: «Ха-ха, нет, вы представляете? “Согласно желаниям”. Хэ-хэ, простите…» В конце концов, ощущая возродившуюся уверенность в себе, он неторопливо вышел из бара.

По улице тянулся бесконечный людской поток. Толкаясь и натыкаясь друг на друга, обливаясь потом, люди шли и шли куда-то, просто так, ни на что не обращая внимания. Причем никакой определенной цели ни у кого не было, им всего лишь наскучило сидеть дома и, смутно надеясь на что-то, они выходили на улицу и шли по ночному Синдзюку. Но сколько ни слонялись они взад-вперед, ничего хорошего в их жизни не происходило. Ясное дело! Но человек, у которого есть хоть слабая надежда на счастье – уже счастлив. Это должно быть понятно всем, в нынешнем мире живущим. Выпущенный вращающейся дверью из бара профессор, пошатываясь, вышел на улицу, где тут же примкнул к веренице томящихся от скуки городских перелетных гусей, они с готовностью приняли его в свои ряды, и он, подхваченный и стиснутый ими, поплыл куда-то вперед по течению. Надо сказать, что в ту ночь профессор был едва ли не единственным среди этой толпы человеком, уверенным в себе. И вероятность того, что он найдет счастье, у него была наивысшей. Иногда ему что-то вдруг вспоминалось, и он улыбался или задумчиво кивал сам себе, иногда с серьезным видом пожимал плечами, и лицо его приобретало суровое выражение, иногда начинал что-то неумело насвистывать, как какой-нибудь озорной мальчишка… Так он шел и шел вперед, пока на него не натолкнулся какой-то студент. Ничего удивительного. В такой толпе мудрено ни на кого не натолкнуться. Ничего особенного. Студент прошел мимо. Но через некоторое время на профессора натолкнулась какая-то красивая барышня. Тоже вполне естественно. В такой толчее постоянно кто-то с кем-то сталкивается. Ничего особенного. Барышня прошла мимо. Счастье где-то задерживалось. Перемены обрушились на него сзади. Неожиданно кто-то легонько ударил профессора по спине. На этот раз это было не случайно…

Все это старшая сестра проговорила, не поднимая глаз, потом поспешно сняла очки и принялась старательно протирать стекла носовым платком. Такая уж у нее была привычка, она делала это всегда, когда смущалась. Настала очередь среднего брата.

– Ну, я не очень силен в описаниях. Ну, да ладно, нет ничего невозможного. Просто сегодня у меня что-то нет настроения… Попробую закончить по возможности кратко.

Вот уж самодовольный тип!

– Профессор оглянулся: за спиной у него стояла полная мадам лет эдак сорока. На руках она держала маленькую собачку с забавной мордочкой. И завязался между ними такой разговор:

– Ты счастлив?

– Да, все прекрасно. После того, как я расстался с тобой, все у меня хорошо, все идет согласно желаниям.

– Вот черт, неужели ты завел себе молодуху?

– А что, нельзя?

– Конечно, нельзя. Разве ты не обещал мне клятвенно, что как только я брошу собак, то в любое время смогу вернуться к тебе?

– Но ты ведь не бросила. Эта собака тоже ужасная. Просто ужас! Такое впечатление, что она питается куколками бабочек. Какое-то чудище! Просто тошнит!

– Нечего так бледнеть! Эй, Про, он говорит всякие гадости в твой адрес. Погавкай-ка на него! Ну-ка, давай, скажи «гав-гав»! Погавкай!

– Хватит, прекрати! Ты все так же невыносима! Когда я с тобой разговариваю, у меня всегда мурашки по спине бегают. Про. Что это еще за Про? Неужели нельзя было найти более приличное имя. Ты просто неграмотная дура. Мочи нет терпеть.

– А что тут плохого? Про – это сокращенно от «профессор». Я назвала его так, потому что скучала по тебе. Разве это не трогательно?

– Мочи нет терпеть!

– Ой, ой, как же ты все-таки сильно потеешь. И разве можно вытираться рукавом, это неприлично. У тебя что, платка нет? Твоя нынешняя жена такая бестолковая? Когда летом выходишь из дома, надо иметь при себе три платка и веер. Я никогда этого не забывала.

– Не придирайся, семья это святое. Неприятно такое слышать.

– Извини. А, вот тебе платок. Я его тебе дарю.

– Спасибо. Не премину воспользоваться.

– Ты стал совсем чужим человеком.

– Когда люди расстаются, они становятся друг другу чужими. А платок все тот же… Или нет, он пахнет собакой.

– Нечего сваливать вину на других. Ты ведь наверняка помнишь. Правда ведь?

– Вздор! Ты просто не умеешь себя вести.

– Да ну? Кто это не умеет себя вести? А что, твоя нынешняя женушка нянчится с тобой, как с ребенком? Хватит! В твои годы пора быть умнее. Она тебя не любит. Небось, утром, еще лежа в постели, просишь ее надеть на тебя таби?

– Не придирайся, семья это святое. Я вполне счастлив. Все у меня в порядке.

– И по утрам ты все так же ешь суп? Яйцо одно кладешь? Или два?

– Два. Иногда даже три. Ни в чем себе не отказываю, не то что при тебе. Знаешь, теперь мне кажется, что во всем мире нет женщины сварливее тебя. И почему ты все время меня бранила? Я чувствовал себя нахлебником в собственном доме. Лишнюю пиалу риса попросить боялся. Правда. А ведь в то время я занимался очень важными исследованиями. Но этого-то тебе не понять. Тебя занимало другое – в каком состоянии пуговицы у меня на жилетке, куда я бросаю окурки… Ты пилила меня с утра до вечера, и я не мог толком заниматься наукой, да и вообще ничем. Расставшись с тобой, я немедленно оторвал все пуговицы с жилетки, а окурки стал запихивать куда попало, к примеру, в чашку для кофе. И так это было приятно. Просто ужасно приятно. Сидел один и хохотал до слез. Постепенно, со временем, я понял, сколько мучений претерпел из-за тебя. Перебирал все обиды и злился. И до сих пор не смирился. Ты из тех женщин, которые просто неспособны о ком-то заботиться.

– Извини. Я ведь была тогда очень молода. Надо быть снисходительнее. Я давным-давно уже все поняла. И собаки тут совершенно не при чем.

– Опять плачешь? Ты всегда охотно прибегала к этому средству. Но больше меня этим не проймешь. В моей жизни теперь все будет «согласно желанию». Может, выпьем где-нибудь чаю?

– Нет. Мне теперь все понятно. Мы с тобой чужие люди. Впрочем, мы всегда были друг другу чужими. Наши души жили в разных мирах, отделенных друг от друга многими тысячами ри. И будучи вместе, мы оба чувствовали себя несчастными. Пора расстаться окончательно. Знаешь, скоро и у меня будет свое святое семейство.

– Надеюсь, все сложится удачно.

– Да, полагаю, что так. Этот человек… он рабочий. Старший мастер. Говорят, без него никакие механизмы на фабрике не работали бы. Он такой сильный, огромный, как гора.