Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ). Страница 38

— Не слушай его. Я не дам тебя выгнать.

Я замерла в её объятиях, не веря своим ушам, не понимая, как это возможно — противостоять королю, идти против его воли, рисковать его гневом. Начала неуверенно:

— Но ваше величество, король…

Акивия отстранилась, держала меня за плечи, смотрела в глаза серьёзно, непреклонно:

— Король не всесилен.

Усмехнулась, в уголках глаз появились морщинки, которые делали её лицо живым, человечным, не парадным портретом, а настоящей женщиной:

— Он мой муж, но я тоже королева. И у меня есть своё слово, свои права, свои способы влиять на решения.

Голос стал мягче, теплее, почти материнским:

— Релиан нуждается в тебе. Это вижу я, это видят все.

Пауза, улыбнулась шире, в глазах мелькнуло что-то лукавое, почти озорное:

— Кроме него самого, конечно. Мужчины бывают слепы к тому, что лежит прямо перед носом.

Сжала мои руки в своих, крепко, тепло, передавая силу, уверенность:

— Обещай, что не уедешь. По крайней мере, пока Релиан не выздоровеет полностью. Дай ему шанс, дай себе шанс, дай нам всем шанс увидеть, как всё может сложиться.

Я колебалась, сомнения грызли изнутри, как крысы корабельный трюм — остаться значит идти против короля, рисковать гневом, изгнанием, возможно, чем-то худшим. Уехать значит бросить Релиана на полпути, оставить его с серым покровом, который может вернуться, усилиться, убить его медленно и мучительно.

Я кивнула, сначала себе, потом Акивии, голос вышел тихим, но решительным:

— Хорошо.

Акивия обняла меня снова, крепко, долго, прижала к себе, как дочь, как подругу, как союзницу в битве, которая только начиналась. Прошептала в волосы:

— Спасибо. Ты дала мне надежду увидеть сына счастливым. Настоящим, живым, таким, каким он был до болезни, до этой тьмы, которая съедала его изнутри.

Отпустила, улыбнулась тепло, матерински, глаза блестели от непролитых слёз:

— А теперь иди. Всё будет хорошо. Я верю в это, и ты должна верить тоже.

Я ушла, чувствуя тепло от объятий, которое согревало грудь, плечи, руки, разливалось по телу приятной волной. Но сомнения оставались, холодные, липкие, не отпускали до конца. Думала, шагая по коридору: королева добра, искренна, любит сына, хочет для него лучшего. Но сможет ли она противостоять королю? Хватит ли у неё сил, влияния, упрямства, чтобы защитить меня, когда он решит действовать?

И главное — хочет ли сам Релиан, чтобы я осталась? Или он согласен с отцом, просто не говорит мне об этом в лицо, слишком вежлив, слишком воспитан, чтобы прямо сказать: уезжай, ты мне больше не нужна?

Релиану признаться, что меня выгоняют, я собиралась пару часов.

То откладывая разговор, то понимая, что завою в его прекрасной башне.

В общем, никакая сила меня не держала. Доктор Инга Громова расплескалась лужицей. До комичного сильно привязалась к своему красивому и мужественному пациенту. И хоть вой.

Дошла до двери, постояла перед ней, собираясь с духом, выравнивая дыхание, пытаясь привести лицо в порядок, чтобы не выглядеть как героиня мелодрамы после сцены расставания. Подняла руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась раньше, чем костяшки коснулись дерева.

Релиан стоял на пороге, глаза почти золотистые, горящие. Схватил меня за запястье, втянул внутрь одним резким движением, дверь захлопнулась за моей спиной, и я даже не успела вздохнуть, как он прижал меня к этой двери, тело горячее, тяжёлое, руки по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетку из мышц и желания.

Начал целовать — губы, щёки, лоб, виски, везде, куда мог дотянуться, поцелуи быстрые, жадные, отчаянные, словно он боялся, что я исчезну, если хоть на секунду оторвётся. Прошептал между поцелуями, голос хриплый, почти рычащий:

— Никуда не уедешь. Никуда. Ни за что. Останешься.

Спустился к шее, губы горячие, влажные, оставляли жгучий след на коже, зубы слегка прихватывали, не больно, но достаточно, чтобы я задрожала, прижалась к нему ближе, руки сами потянулись к его плечам, вцепились в рубашку.

— Никому не позволю тебя забрать.

Осыпал поцелуями плечи, стянул рукава платья вниз, обнажая кожу, и я почувствовала, как мурашки побежали волнами по рукам, по спине, по животу, жар поднимался изнутри, затоплял разум, смывал все мысли о короле, приказах, трёх днях, оставляя только здесь и сейчас, только его губы на моей коже, только его дыхание у моего уха, только его руки, которые скользили по талии, бёдрам, притягивали ближе, ближе, ближе.

Опустился на колени перед мной, взял мою руку в свои, поднёс к губам, начал целовать пальцы — каждый отдельно, медленно, с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание, защипало в носу, в глазах снова собрались слёзы, но уже не от горя, а от чего-то другого, тёплого, острого, невыносимо сладкого.

Целовал подушечки, костяшки, ладонь, запястье, каждый поцелуй длился вечность, он целовал так, будто мои руки были чем-то священным, драгоценным, единственным в мире. Прошептал, губы у моего запястья, где пульс бился как сумасшедший:

— Эти руки спасли меня. Эти руки вернули меня к жизни.

Поцеловал снова, долго, жарко:

— Как я могу отпустить их?

Я отдалась этой нежности, сдалась полностью, без остатка, без сопротивления. Руки легли на его волосы, зарылись в них, мягкие, прохладные, как шёлк под пальцами. Прошептала, голос дрожащий, едва слышный:

— Релиан…

Он встал, поднял меня на руки одним плавным движением, понёс к драконьей подстилке — шкуры, мягкие, тёплые, пахнущие солнцем и чем-то диким, первобытным. Опустил осторожно, лег рядом, смотрел в глаза долго, серьёзно, золото в зрачках пульсировало, расширялось, сужалось в такт сердцебиению.

— Я хочу тебя.

Голос низкий, хриплый, не оставляющий сомнений в том, что это не просто слова, а обещание, клятва, которую он собирается выполнить прямо сейчас.

Он раздевал меня медленно, терпеливо, каждый слой одежды снимал с такой осторожностью, будто разворачивал хрупкий подарок, боялся повредить, сломать. Целовал открывающуюся кожу — ключицы, грудь, живот, бёдра, везде, где губы могли коснуться, оставляя огненные отметины, которые жгли приятно, сводили с ума.

Я тоже раздевала его, руки дрожали, неловко тянула рубашку через голову, расстёгивала пояс, спускала штаны, открывая тело, которое никогда не видела так — как мужчину, которого хотела, которого желала всеми клетками своего существа.

Мышцы под кожей перекатывались плавно, кожа горячая, пахнущая лесом, дымом, чем-то пряным, что кружило голову лучше любого вина. Дракон. Это красиво, это сильно.

Когда он вошёл в меня, я выдохнула резко, задержала дыхание. Он замер, смотрел в глаза, искал разрешения продолжать, и я кивнула, обхватила его ногами, притянула глубже, забыв о страхе, боли, неловкости, помня только это — как он заполняет меня полностью, как тепло разливается по телу волнами, как дракон внутри меня урчит довольно, счастливо, наконец-то получив то, чего жаждал с первой встречи.

Релиан двигался медленно сначала, осторожно, давая мне почувствовать каждое движение, каждое изменение угла, глубины, темпа. Потом быстрее, глубже, сильнее, и я видела, как дракон проявлялся в нём — глаза полностью золотые, без следа серого, зубы чуть острее, когда он прихватывал мою шею, плечо, не сильно, но достаточно, чтобы оставить следы, пометить как свою.

Чувствовала его эмоции через связь, которая натянулась между нами тугой, вибрирующей струной — счастье невероятное, огромное, всепоглощающее, радость такая острая, что граничила с болью, облегчение, что наконец-то, наконец-то он получил своё сокровище, коснулся его, удержал, сделал своим. Дракон в нём ликовал, рычал, урчал, пел на своём языке, который я не понимала словами, но чувствовала каждой клеткой — моё, моё, моё, никому не отдам, останешься, будешь рядом, навсегда, навсегда.

Я кончила первой, неожиданно для себя, волна накрыла резко, сильно, вырвала крик из горла, который он заглушил поцелуем, глубоким, жадным, проглотил мой голос, мой воздух, мою душу, казалось. Он последовал за мной через несколько мгновений, застыл, напрягся всем телом, выдохнул моё имя хрипло, надломленно, как молитву, как проклятие, как благословение.