Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ). Страница 37

Он говорил о камнях фундамента, но взгляд скользил по мне часто, проверял, смотрит ли я, слушаю ли, рядом ли.

Сумбур какой-то, думала устало. Дракон любит, человек отпускает.

Как с этим жить? Как разобраться, кто из них настоящий Релиан — дракон, который зовёт меня сокровищем, или человек, который спокойно говорит о моём отъезде после исцеления?

Дракон проворчал внутри, голос недовольный, ворчливый:

— Люди сложные. Мы просто: нашли сокровище — охраняем. Они: нашли — отпускают, думают, философствуют. Глупо.

Я улыбнулась невольно, согласилась мысленно: да, глупо. Очень глупо.

Но мы люди, мы не можем иначе. Мы думаем, сомневаемся, боимся, прячем чувства за формальностью, вежливостью, долгом.

Релиан остановился у фонтана, посмотрел на воду, льющуюся из каменной чаши, потом на меня:

— Спасибо, что составили компанию.

Голос мягкий, благодарный, в глазах тепло, которое грело изнутри, как глоток горячего чая в холодный день. Я кивнула. Мы стояли рядом молча, смотрели на воду, на солнечные блики, играющие на её поверхности.

Дракон внутри урчал довольно, тепло, защитно:

— Наше сокровище. Рядом. Живое. Здоровое. Хорошо.

Я слушала его урчание, чувствовала тепло, исходящее от Релиана, стоящего так близко, что рука касалась руки, плечо — плеча. Думала: хотя бы дракон меня любит. Хотя бы одна часть его не хочет отпускать. Это мало.

Но это лучше, чем ничего.

Гораздо лучше.

Слуга принёс записку утром, когда я ещё сидела за завтраком в своих покоях, жевала хлеб с маслом и думала о том, что сегодня нужно проверить чешуйки на спине Релиана, посмотреть, не появились ли новые очаги серого покрова.

Записка была короткой, лаконичной до грубости: «Незамедлительно явиться в королевский кабинет». Почерк чёткий, каллиграфический, каждая буква выведена с нажимом, печать королевская — дракон с короной, вдавленная в воск так сильно, что края треснули.

Тревога сжала грудь холодными пальцами, воздух стал тяжелым, застрял в лёгких. Короля я видела только издалека, за обедами в большом зале — он сидел на возвышении, ел молча, смотрел на придворных холодным взглядом, не улыбался никогда. Высокий, широкоплечий, с такими же серыми глазами, как у Релиана, но без золотых искр, без тепла, без жизни.

Я оделась быстро, выбрала самое строгое платье — тёмно-синее, с высоким воротником, длинными рукавами, никаких украшений, никакого кокетства. Собрала волосы в тугой пучок на затылке, проверила лицо в зеркале — бледное, глаза широкие, губы сжаты. Выдохнула, расправила плечи, пошла.

Кабинет короля был огромным — высокие потолки с лепниной, массивный стол из тёмного дерева, больше моего спального ложа, стены завалены картами и документами, прикрученными к панелям латунными кнопками. Пахло пергаментом, чернилами, дымом от камина, чем-то ещё — властью? Угрозой? Не знаю, но мне стало холодно, хотя в кабинете было тепло.

Король Айлен сидел за столом, не поднял глаз, когда я вошла, продолжал писать что-то, перо скрипело по пергаменту мерно, монотонно. Я остановилась у порога, ждала, руки сцепила перед собой, чтобы не дрожали, спину держала прямо, подбородок — высоко. Минута тянулась вечностью, он писал, игнорировал моё присутствие, словно я была мебелью, частью интерьера, не заслуживающей внимания.

Наконец отложил перо, посмотрел холодно — серые глаза без золотых искр, человеческие, жёсткие, как сталь, оценивающие, взвешивающие, приговаривающие. Сказал коротко, без предисловий, без вежливых формальностей:

— Сын стал лучше.

Не вопрос, констатация факта, который не нуждался в подтверждении. Пауза, тяжёлая, давящая, потом добавил ровно:

— Достаточно.

Смотрел прямо, без тепла, без благодарности, без признательности за то, что я вытащила его сына с того света, вернула ему жизнь, здоровье, будущее:

— Уезжай.

Я вздрогнула, не ожидала такой прямоты, такой жестокости, завёрнутой в одно слово. Собралась с мыслями, сказала осторожно, голос вышел ровным, профессиональным, врачебным, который я использовала, объясняя диагноз родственникам пациента:

— Он ещё не здоров полностью. Серый покров отступил, но не исчез. Ему нужно продолжать лечение, наблюдение, поддерживающая терапия.

Король махнул рукой, отмахнулся от моих слов, как от надоедливой мухи, голос стал холоднее, резче:

— Достаточно, чтобы жениться.

Посмотрел в документы снова, голос стал ещё холоднее, если это было возможно:

— Он женится.

Пауза, поднял взгляд, пронзил меня им, как копьём:

— Твоё присутствие мешает.

Я молчала, обдумывала слова, перебирала их в голове, как карты в колоде, пытаясь понять, какая комбинация скрыта под ними. Мешает чему? Свадьбе? Политике? Или чему-то ещё? Король так упорно меня убирает — зачем? Чему я реально мешаю? Его власти? Планам? Или он знает что-то о проклятии, что-то, что не хочет, чтобы я узнала?

Подумала: ага, понятно. Релиан выздоравливает — срочно женим, пока не передумал, пока не сбежал, пока не понял, что его используют как племенного жеребца для политических альянсов.

Сказала медленно, голос твёрдый, хотя колени дрожали, руки потели, сердце билось так громко, что казалось, король его слышит:

— Я останусь, пока наступит полное выздоровление.

Король смотрел долго, тяжело, давил взглядом, пытался заставить опустить глаза, склонить голову, сдаться. Я держалась, смотрела в ответ, хотя внутри всё сжималось от страха, холодного, липкого, который сковывал лёгкие, замедлял сердцебиение.

Король встал, подошёл ближе — высокий, мощный, в короне и мантии выглядел устрашающе, как древний бог, спустившийся с небес карать смертных за непокорность. Остановился рядом, нависал надо мной, как туча перед грозой, сказал тихо, опасно, голос низкий, вкрадчивый, обещающий беду:

— Это не просьба, лекарь Индара.

Наклонился ближе, так близко, что я чувствовала запах его дыхания — вино, мята, что-то горькое:

— Это приказ короля.

Пауза, тяжёлая, как надгробная плита:

— Через три дня соберёшь вещи и уедешь.

Выпрямился, усмехнулся холодно, без юмора, без радости, улыбка больше похожа на оскал хищника:

— Награда будет щедрой. Поместье, земли, золото.

Наклонил голову, посмотрел сверху вниз, словно на насекомое, которое можно раздавить ботинком и не заметить:

— Только уезжай.

Развернулся, вернулся к столу широкими шагами, сел, взял перо, начал писать снова, бросил через плечо равнодушно:

— Свободна.

Я вышла из кабинета короля и шла по коридору, не видя дороги, ноги двигались сами, автоматически, мозг отключился, работал на минимальных оборотах, как компьютер в режиме энергосбережения. Слёзы жгли глаза, собирались под веками горячими, тяжёлыми, готовыми пролиться в любую секунду, но я не позволяла им упасть — не здесь, не сейчас, не при свидетелях, которые разнесут новость по всему дворцу: целительница плакала после разговора с королём, значит, её выгоняют, значит, принц больше не нуждается в ней.

Услышала голос, мягкий, обеспокоенный, знакомый:

— Индара?

Обернулась — королева Акивия стояла у окна, смотрела на меня.

Подошла быстро, лёгкими шагами, юбка шуршала по полу, остановилась рядом, заглянула в лицо:

— Что случилось?

Я качала головой, пытаясь собраться, выдавить из себя что-то нейтральное, безопасное:

— Ничего, ваше величество.

Голос дрожал, выдавал ложь с головой, предавал меня, как шпион в тылу врага. Акивия нахмурилась, губы сжались в тонкую линию, взгляд стал острым, проницательным:

— Ты была у короля?

Я кивнула молча.

Акивия поняла всё, лицо затвердело, челюсть сжалась, глаза сузились:

— Он приказал уехать?

Я снова кивнула, ком в горле стал больше, тяжелее, душил меня, не давал дышать. Акивия обняла меня крепко, неожиданно, притянула к себе, и я почувствовала тепло её тела, запах лаванды от волос, мягкость шёлка под щекой. Сказала твёрдо, решительно, голос звучал как клятва: