Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ). Страница 35

Думала: он сумасшедший, невозможный, холодный и жаркий одновременно. И я схожу с ума, потому что мне нравится его рука в моей, его забота, его упрямство, его странные приказы, которые звучат как угрозы, но чувствуются как объятия.

Молчали всю дорогу до моих покоев, но молчание было тёплым, почти уютным, словно мы шли не по холодным дворцовым коридорам, а по парку в летний вечер, когда не нужны слова, чтобы понимать друг друга.

У дверей он остановился, отпустил мою руку медленно, словно неохотно, пальцы разжались, и я почувствовала холод там, где секунду назад было тепло.

Сказал тихо, голос мягче, чем раньше, почти уязвимый:

— Спите. Вы нужны мне живой и здоровой.

Я смотрела в его глаза — золотые искры в зелени, дракон близко к поверхности, смотрел на меня жадно, требовательно, словно хотел утащить к себе, спрятать, защитить от всего мира.

Кивнула, не доверяя голосу, потому что боялась, что он сорвётся, выдаст слишком много:

— Спокойной ночи, ваше высочество.

Зашла в комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза, пыталась успокоить сердце, которое скакало, как сумасшедшее, как будто я пробежала марафон, а не просто прошлась по коридору, держась за руку принца.

Слышала, как он стоит за дверью долго, не уходит, дышит тяжело, словно борется с чем-то внутри себя.

Потом шаги, удаляющиеся медленно, неохотно, словно каждый шаг давался ему с трудом.

Улыбнулась в темноту, прошептала тихо:

— Деспот.

Но улыбка была нежной, тёплой, счастливой, как у девчонки после первого поцелуя, как у влюблённой дурочки, которая знает, что её чувства безнадёжны, но не может перестать надеяться.

Проснулась утром отдохнувшей, впервые за три дня. Голова ясная, тело не ломит, глаза не режет. Релиан прав. Мне нужен был сон. Отдых. Забота. Даже если она приходит в форме приказов и угроз запереть в башне.

Улыбнулась своему отражению в зеркале, пока Нилли расчёсывала мои волосы:

— Деспотичный, невозможный принц.

Нилли промолчала. Мудрая девочка.

Я пришла в башню ночью, как обычно теперь — это стало ритуалом, негласным, но таким же важным, как утренний осмотр, проверка чешуек. Поднималась по винтовой лестнице медленно, считала ступени, чтобы отвлечься от того, как колотится сердце, как потеют ладони, как в животе порхают бабочки, словно я школьница, идущая на первое свидание, а не опытный врач, направляющаяся к пациенту.

Релиан ждал у окна, смотрел на звёзды, спина прямая, руки за спиной, поза напряжённая. Обернулся при звуке моих шагов, взгляд смягчился мгновенно, словно я была тёплым солнечным лучом, пробившимся сквозь тучи.

Сказал тихо, голос низкий, интимный:

— Ты пришла.

Не вопрос, констатация, но в голосе слышалось облегчение, словно он боялся, что я передумаю, останусь в своих покоях, не приду к нему в эту ночь.

Я кивнула, подошла ближе, шаги лёгкие, бесшумные по каменному полу:

— Обещала.

Мы сели на диван у камина, огонь потрескивал уютно, отбрасывал золотые блики на стены, на его лицо, делая зелёные глаза ещё ярче, ещё теплее. Релиан протянул руку, большую, с длинными пальцами, ладонь открыта, ждёт.

Я положила свою руку в его, пальцы переплелись естественно, словно так было всегда, словно мы держались за руки годами, а не днями. Сидели молча, смотрели в огонь, плечи касались, и от этого прикосновения, такого невинного, такого простого, по коже бежали мурашки, тепло разливалось в груди, оседало где-то глубоко внутри.

Я чувствовала тепло его тела рядом, ровное дыхание, спокойное сердцебиение под рёбрами, такое размеренное, такое надёжное, что хотелось прижаться ближе, положить голову ему на плечо, закрыть глаза и просто быть.

Релиан повернулся ко мне, свободной рукой коснулся моей щеки легко, так осторожно, словно я была фарфоровой статуэткой, которая могла разбиться от неловкого движения. Провёл большим пальцем по скуле медленно, изучающе, смотрел в глаза долго, так глубоко, что казалось, он читает мои мысли, видит все страхи, надежды, сомнения, которые я прятала за улыбками и шутками.

Наклонился медленно, давая время отстраниться, отвернуться, остановить его. Я не отстранилась. Замерла, сердце колотилось так громко, что звенело в ушах, заглушая треск огня, шум ветра за окном, даже собственные мысли.

Губы коснулись моего лба нежно, задержались на мгновение, словно он целовал что-то священное, драгоценное. Потом нос, щека, уголок губ — медленно, осторожно.

Я закрыла глаза, дышала неровно, воздух застревал в лёгких, выходил рывками, пальцы сжали его руку крепче, держась за него, как за спасательный круг в бушующем море.

Релиан поцеловал мои губы наконец — мягко, почти целомудренно, но в поцелуе было столько тепла, столько нежности, что перехватило дыхание, слёзы подступили к горлу, острые, неожиданные.

Отстранился, прижался лбом к моему лбу, дыхание смешалось, горячее, неровное:

— Прости.

Голос хриплый, виноватый, словно он сделал что-то непростительное, переступил черту, которую не имел права переступать. Я открыла глаза, посмотрела в его, такие близкие, что видела золотые вкрапления в зелени, тёмные ресницы, напряжение в уголках:

— За что?

Релиан усмехнулся горько, в улыбке боль, отчаяние, что-то тёмное и глубокое:

— За то, что не могу удержаться.

Поцеловал снова, глубже, жарче, руки обняли меня крепко, прижали к себе так сильно, что рёбрам стало тесно, но мне было всё равно, потому что я хотела ещё ближе, ещё сильнее, хотела раствориться в нём, забыть обо всём — о проклятиях, интригах, неизвестном будущем.

Я отвечала на поцелуй, теряясь в нём, руки скользили по его плечам, шее, зарывались в волосы, мягкие, густые, пахнущие дымом и корицей.

Мы сидели так долго, целовались медленно, нежно, без спешки, словно время остановилось, замерло, давая нам этот момент, эту ночь, эту близость.

Потом заснули на диване, обнявшись, укрытые пледом, огонь догорал, превращаясь в тлеющие угли, отбрасывающие мягкий красноватый свет. Я засыпала, слушая его сердцебиение под ухом, ровное, спокойное, убаюкивающее, как колыбельная.

Утром проснулась от того, что стало холодно — Релиан ушёл, оставив меня на диване одну. Открыла глаза, потянулась, мышцы затекли от неудобной позы, но внутри было тепло, уютно, счастливо.

Посмотрела по сторонам, увидела его у зеркала, спиной ко мне, рубашка снята, обнажая широкие плечи, спину, покрытую чешуёй — золотой, блестящей, здоровой. Их было больше, чем вчера, намного больше, целые участки кожи превратились в броню, крепкую, защищающую.

Он хмурился, листал записную книжку, губы шевелились, словно считал что-то, сопоставлял, анализировал. Закрыл блокнот резко, посмотрел на меня долго, лицо непроницаемое, но в глазах что-то тревожное, напряжённое.

Я встала, подошла сонная, зевая, накинула плед на плечи, чтобы скрыть мятое платье:

— Как чувствуете себя?

Релиан обернулся, посмотрел серьёзно, в глазах решимость, словно он принял какое-то важное решение:

— Лучше. Намного лучше.

Пауза, тяжёлая, он подбирал слова осторожно, взвешивал каждое:

— Я вёл статистику.

15. Исцеляющая нежность дракона

Показал блокнот, открыл на нужной странице, где столбцы цифр, дат, заметок аккуратным почерком:

— Самые лучшие результаты — после близости с тобой. Когда обнимаешь. Когда прижимаешь. Неважно, в какой я форме.

Голос ровный, но в нём напряжение, словно натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Смотрел в глаза прямо, не отводя взгляда:

— Это не значит, что ты должна.

Сделал шаг назад, руки убрал за спину — дистанция, контроль, попытка не давить, не требовать:

— Но я думаю, ты целительна во всём.

Подбирал слова медленно, с трудом, словно каждое обжигало язык:

— И чем ты ближе, тем целительнее.

Я видела, как он напряжён, как старается не обидеть, хотя слова звучали двусмысленно, почти неприлично, словно он просил меня о большем, чем просто держаться за руки и целоваться у камина.