Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ). Страница 20

— Индара, вы идёте со мной.

Помолчал, посмотрел на меня внимательно, и голос стал мягче:

— Я покажу вам всё.

Я кивнула, потому что выбора не было, да и любопытство взяло верх над осторожностью, и мы пошли — но не к главному входу, как я ожидала, а по боковой дорожке, которая уводила в сторону от дворца, к башне, стоящей на краю комплекса.

Башня была высокой, круглой, из тёмного камня, и выглядела так, будто её построили не для красоты, а для чего-то другого — для изоляции, для защиты, или, может быть, для тюрьмы.

Не нравится мне эта башня. Совсем не нравится. Выглядит зловеще. Как крематорий в готическом стиле.

Я замедлила шаг, посмотрела на Релиана и спросила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Почему мы идём сюда?

Релиан остановился у подножия башни, повернулся ко мне, и лицо у него было серьёзным, почти торжественным, как у человека, который собирается сообщить что-то важное, и я напряглась, потому что важные новости в моей практике обычно заканчивались плохо.

— Сейчас ты увидишь, чем я болен, — произнёс он тихо, и голос дрогнул совсем чуть-чуть, почти незаметно.

Сделал паузу, посмотрел мне в глаза:

— И кто именно болен.

В голове снова прозвучал голос — низкий, рычащий, тот самый, который уже звучал раньше, и на этот раз слова были чёткими, ясными:

«Сокровище должно знать правду.»

Релиан кивнул, словно отвечая ему, и я поняла, что он слышит этот голос тоже, и это не моя галлюцинация, не побочный эффект стресса, а что-то реальное, и от этого осознания стало холодно, неприятно, будто кто-то положил кусок льда за воротник.

Релиан повернулся и начал подниматься по лестнице, ведущей к входу в башню, и я пошла за ним, потому что остановиться сейчас было невозможно — любопытство, страх и какое-то странное предчувствие гнали меня вперёд, вверх, к той правде, которую Релиан так долго скрывал.

Кто именно болен.

Кто.

Винтовая лестница оказалась бесконечной. Я поднималась следом за Релианом, считая ступени, чтобы отвлечься от мыслей, которые крутились в голове назойливым роем — кто именно болен, и почему он так странно сформулировал эту фразу, будто речь не о болезни в медицинском смысле, а о чём-то совсем другом.

Ступени были каменными, холодными, стены голыми, только факелы горели в нишах и бросали тени, которые плясали на камне, превращая подъём в какое-то мрачное театральное действо, где героиня поднимается в башню и находит там что-то страшное, после чего зрители кричат: «Не ходи туда, дура!» — но я шла, потому что остановиться было уже невозможно.

Наконец ступени кончились, и мы вышли в огромные круглые покои с высокими потолками и окнами от пола до потолка, через которые лился солнечный свет — яркий, тёплый, совершенно не соответствующий мрачной атмосфере башни и моему внутреннему напряжению.

Я огляделась, пытаясь понять, что именно я вижу, потому что комната была странной — книги на полках вдоль стен, свечи везде, камин горел в углу, создавая уют, который казался неуместным в этом месте, но главное было в центре, и это главное заставило меня остановиться и уставиться.

Подстилка — огромная, круглая, из мягких шкур, такая широкая, что на ней могли бы спать человек пять, и явно не для людей, потому что была слишком большой, слишком низкой, и я подумала, что если это кровать, то для кого она предназначена — для очень большого человека или для кого-то, кто не человек.

Релиан закрыл дверь, повернулся ко мне, и лицо у него было таким серьёзным, почти просящим, что я напряглась, потому что за двадцать лет практики научилась читать выражения лиц, и это выражение говорило мне о том, что сейчас будет что-то важное, возможно, страшное, и он боится моей реакции.

— Обещай, что не убежишь, — произнёс он тихо, и голос дрогнул, словно он боялся услышать отказ или увидеть, как я развернусь и сбегу вниз по этой бесконечной лестнице, оставив его одного с его тайной.

Я посмотрела на него, потом на дверь, потом снова на него и поняла, что убегать бессмысленно — во-первых, далеко не убежишь в этом дворце, где я никого не знаю и не понимаю, как устроена система безопасности, во-вторых, любопытство уже съело меня изнутри, и в-третьих, я обещала себе, что доведу это дело до конца, чего бы оно ни стоило.

— Обещаю, — сказала я, и голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала, хотя внутри всё дрожало от предчувствия чего-то невероятного.

Релиан кивнул, отошёл к центру комнаты, снял плащ и расстегнул рубашку медленно, аккуратно, и я на мгновение подумала, что если сейчас он начнёт раздеваться полностью, я развернусь и уйду, обещание или нет, потому что к такому меня жизнь не готовила.

Но он не раздевался — тело его вспыхнуло золотым светом, ярким и ослепительным, таким, что пришлось зажмуриться и отвернуться, прикрыв глаза ладонью, и когда я осторожно открыла их снова, Релиана уже не было.

Вместо него стоял дракон, и я замерла, не в силах сдвинуться с места, не в силах даже вдохнуть, потому что мозг отказывался принимать то, что видели глаза.

Он был огромен — высотой метров девять, не меньше, с длинным хвостом, который лежал на полу тяжёлыми кольцами, с крыльями, сложенными на спине, и чешуёй, которая блестела на солнце золотом, таким ярким и живым, что казалось, будто он весь соткан из драгоценного металла.

Но половина чешуи была серой — тусклой, мёртвой, как зола после костра, которая покрывала его тело неровными пятнами от шеи до хвоста, расползалась по бокам и по крыльям, и было видно, как он дрожит, едва заметно, но дрожит, словно ему холодно или очень больно.

Я стояла, не в силах оторвать взгляд от этого существа, которое было одновременно прекрасным и страшным, величественным и умирающим, и в голове пронеслась мысль: вот оно, вот она, болезнь — дракон умирает, чешуя сереет, теряет цвет, жизнь уходит, и никакие лекари не помогли, потому что это не болезнь в медицинском смысле, это что-то совсем другое, что-то, чего я не понимаю и не знаю, как лечить.

Дракон опустил голову, посмотрел на меня, и глаза у него были те же — зелёные, глубокие, и в голове прозвучал голос, глубокий и рычащий, но интонация была знакомой, та самая, которую я слышала от принца: «Ну, ты видишь, кто болен?»

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, потому что горло перехватило от шока и от осознания того, что Релиан и дракон — одно существо, что он оборотень, только не волк, а нечто гораздо более масштабное и опасное.

В голове снова прозвучал другой голос, не Релиана, а тот самый, что звучал раньше на корабле: «Наше, наше» — и я поняла, что это голос дракона, его вторая сущность, которая живёт внутри и говорит по-своему, отдельно от человеческой части.

Дракон медленно опустился на подстилку, лёг, положил огромную морду на пол рядом с моими ногами и закрыл глаза, и дыхание его было тяжёлым, хриплым, словно каждый вдох давался с огромным трудом и причинял боль.

Я стояла, глядя на него, и вдруг поняла, что совсем не боюсь — ни капли, хотя перед ней лежал дракон размером с небольшой автобус, который мог бы сожрать меня одним движением челюсти, но я знала, что он не сделает этого, потому что он доверился мне, показал себя настоящего — слабого, больного, умирающего.

Я присела на корточки, протянула руку медленно и осторожно, боясь спугнуть этот момент, и коснулась чешуи на морде — она была холодной, твёрдой, гладкой, как полированный металл, но под пальцами я чувствовала пульс, слабый и неровный, но живой, и это успокаивало, потому что значило, что жизнь ещё есть, ещё борется.

Дракон вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько боли, столько усталости, что сердце сжалось, и я провела рукой по морде, медленно, осторожно, стараясь не давить, чувствуя под пальцами гладкую золотую чешую, которая сменялась шершавыми серыми участками — грубыми, словно обожжёнными, и когда я касалась их, в теле разливалась боль, глубокая и всепроникающая, такая, что хотелось отдёрнуть руку.