Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ). Страница 19

Я кивнула и рассказала коротко про матроса, про его благодарность, про то, как он отдал наследие матери, и Валейр слушал внимательно, кивая время от времени, что-то вроде идеального собеседника из учебника по психологии, и когда я закончила, произнёс тихо:

— Хороший человек. Вы помогли ему.

Помолчал, разглядывая заколку с таким видом, будто оценивал её на аукционе, потом добавил серьёзно, и голос стал тише, теплее:

— Хотел поблагодарить. За брата.

Посмотрел на меня, и в глазах было что-то искреннее, открытое, прямо-таки святое, и я подумала, что если бы мы были в больнице, я бы сейчас насторожилась, потому что родственники с такими глазами обычно заканчивали фразой: «Но почему вы не спасли его раньше?»

— Ему лучше с вами, — продолжил Валейр, и голос звучал так проникновенно, что я чуть не поверила. — Видно по нему.

Я промолчала, не зная, что ответить, потому что Релиан действительно выглядел лучше — ходил увереннее, боль в глазах появлялась реже, и даже голос звучал сильнее, но я не была уверена, что это моя заслуга, может, просто удачный день, может, у него ремиссия, а может, он просто хорошо притворяется. Валейр вздохнул, и тут началось самое интересное, потому что он провёл рукой по волосам — жест усталый, обеспокоенный, явно отрепетированный перед зеркалом, — и произнёс осторожно:

— Но не берите на себя слишком много ответственности.

О, вот оно. Сейчас начнётся.

Я нахмурилась, изобразила на лице искреннее непонимание:

— Что вы имеете в виду?

Валейр вздохнул ещё раз, на этот раз глубже, будто готовился сообщить мне о неизлечимой болезни у любимой кошки:

— Болезнь Релиана тяжёлая. Смертельная. Не вылечена ни разу за всю историю нашего народа, сколько лекарей ни пытались — никто не смог даже замедлить её.

Сделал паузу, посмотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас упаду в обморок или зарыдаю, но я сидела молча, потому что за двадцать лет практики научилась не показывать эмоций, когда родственники сообщают тебе, что «доктор Петров говорил совсем другое».

— С вами брату легче, — продолжил Валейр, и голос стал ещё мягче, почти нежным. — Но это не значит, что вы можете его вылечить.

Спасибо, Валейр.

Очень мотивирующая речь.

Слова повисли в воздухе тяжело, давяще, и я почувствовала, как внутри что-то сжалось, потому что он прав — я облегчаю симптомы, снимаю боль, но не лечу, не устраняю причину, и если болезнь действительно смертельная, то рано или поздно она победит, как бы я ни старалась, и тогда меня точно сожгут, утопят или ещё что-нибудь придумают креативное.

Валейр встал, подошёл к двери, обернулся и улыбнулся снова — мягко, заботливо, прямо Мать Тереза в мужском обличье:

— Просто хотел предупредить. Не хочу, чтобы вы винили себя, если что-то пойдёт не так.

Ага. Не хочешь, чтобы я винила себя.

— Если что нужно, обращайтесь, — добавил он, открывая дверь. — Всегда рад помочь.

Вышел, закрыл дверь тихо, аккуратно, как закрывают дверь после посещения покойника, и я осталась одна, глядя на заколку, которая лежала на столе и отбрасывала длинные тени на деревянную поверхность.

Как странно.

Он вроде бы хочет хорошего.

Говорит правильные вещи. Заботится о брате.

Но холодок внутри от него. Не верю ему. Совсем.

Это было как с пациентами, которые приходят в кабинет и говорят: «Доктор, я всё сделал, как вы сказали», а ты смотришь на анализы и видишь, что человек либо врёт, либо под «всё» понимает «ничего, но с энтузиазмом». Улыбается, смотрит в глаза, клянётся здоровьем бабушки, но врёт — видно по мелочам, по взгляду, по тому, как напряжены плечи.

Вот и Валейр такой же — улыбается, а глаза холодные.

Утро встретило нас туманом, серым и плотным, как вата в перевязочной, и когда корабль медленно вошёл в гавань, я вышла на палубу и замерла, потому что столица оказалась именно такой, какой её описывают в книгах для туристов — величественной, огромной, совершенно нереальной.

Дворец возвышался над городом, как торт на свадьбе миллиардера — белый, многоярусный, с башнями, шпилями и куполами, которые блестели на солнце, пробивающемся сквозь туман, и я подумала, что если бы мне показали это в виде картинки, я бы сказала: «Фотошоп, явно перестарались.»

Корабль причалил мягко, почти нежно, матросы закрепили канаты, и я стояла у борта, разглядывая пристань, где кипела жизнь — грузчики таскали ящики, торговцы зазывали покупателей, дети носились между бочками, а где-то вдалеке кричала чайка, и всё это было так живо, так шумно, что на мгновение показалось: я вернулась домой, на Землю, в обычный порт обычного города.

Только дома не было дворцов с башнями. И людей в плащах с вышивкой. И запаха моря вперемешку с магией. Да, магия пахнет. Как озон после грозы, только сильнее. И немного сладковато, будто кто-то сжёг ароматическую свечу.

Релиан появился рядом бесшумно, как призрак на ночной смене, и я вздрогнула, потому что не слышала его шагов (что очень странно, учитывая трость), а он уже стоял у борта, смотрел на город и улыбался — легко, почти весело, совсем не так, как обычно.

— Добро пожаловать в столицу, — произнёс он спокойно, и голос звучал ровно, без напряжения, которое было раньше.

Я посмотрела на него внимательнее и поняла, что он действительно выглядит лучше — спина прямая, плечи расправлены, шаги уверенные, и даже боль в глазах отступила, спряталась куда-то глубоко, где её не видно. Прогресс.

Неплохой.

Может, я всё-таки что-то делаю правильно.

Или просто везёт.

Мы спустились на пристань, и я сразу почувствовала разницу — земля под ногами твёрдая, неподвижная, и это было так непривычно после недели на корабле, что первые шаги получились неуверенными, словно я училась ходить заново.

Отлично. Теперь я похожа на пьяную. Или на человека после инсульта. Очень достойно.

Релиан протянул руку — жест лёгкий, естественный, и я взялась за неё, благодаря про себя, что хоть кто-то понимает, как сложно ходить по земле после качки.

— Поедем вместе, — сказал он, кивая на экипаж, который уже ждал неподалёку, и я согласилась, потому что идея идти пешком через весь город казалась мне примерно такой же привлекательной, как дежурство в праздники. Экипаж оказался роскошным — чёрное дерево, резные узоры, бархатные сиденья, и я подумала, что если бы меня привезли сюда на экскурсию, я бы сказала: «Музейный экспонат, трогать нельзя.»

Но трогать можно было, и я села внутрь, стараясь не помять платье и не выглядеть как деревенская родственница, приехавшая в гости к богатым.

Релиан сел напротив, экипаж тронулся, и мы поехали по улицам столицы — широким, вымощенным белым камнем, с домами, которые выглядели так, будто их построили специально для открыток. Я смотрела в окно, пытаясь запомнить всё сразу — лица людей, вывески лавок, фонтаны на площадях, — и где-то на краю сознания мелькнула мысль: «А ведь это красиво. Действительно красиво.»

Жаль, что я здесь не по своей воле.

И жаль, что меня сожгут, если что-то пойдёт не так.

Портит впечатление.

Я бросила взгляд на Релиана, который смотрел в окно с задумчивым видом, и вдруг заметила движение в другом экипаже, который ехал рядом — Тайрон сидел там, смотрел на Релиана, и лицо у него было таким, будто он увидел, как его любимая лошадь выиграла скачки без него.

Злость. Зависть. И что-то ещё. Разочарование? Интересно. Ему не нравится, что Релиану лучше. Очень не нравится. Братская любовь, ага. Прямо чувствуется.

Экипаж остановился у ворот дворца, и я вышла, стараясь не споткнуться о подол платья, и замерла, потому что дворец вблизи оказался ещё величественнее — колонны высотой с пятиэтажный дом, ворота резные, с золотыми узорами, и охрана в парадной форме, которая стояла так неподвижно, что казалась статуями.

Релиан вышел из экипажа, подошёл ко мне и произнёс спокойно, но тон был таким, что возражений не предполагалось: