Бывшие. Ночь изменившая все (СИ). Страница 13

Все это время я не могла думать ни о чём, кроме того, где мой сын. Тысячи вариантов прокрутила в голове, как плёнку на перемотке, и все неизменно заканчивались одним — Ветров. Не вижу другого выхода: я просто обязана спросить с него. Сомнений нет, он всё узнал о сыне и забрал его у меня, пока я была в больнице. И адвокатишку своего подослал, чтобы выведать всё до последней мелочи.

Двигаюсь к выходу так тихо, будто иду по минному полю. Каждый скрип половиц, каждый вдох предательский. Я украдкой оглядываюсь на гостиную, где спят Варя с мужем, прижавшись друг к другу на диване. Если они проснутся, то не выпустят. Будут уговаривать ждать звонка, как велела полиция. Но я не собираюсь сидеть и ждать, когда сердце разрывается от ужаса и неизвестности.

У подъезда встречаю блеклый, почти прозрачный рассвет. Воздух холодный не смотря на середину лета. Черт, я даже не заметила, когда наступило утро. Усталости нет, даже намёка. В голове только одно: мой сын. Каждая мысль о нём словно удар током. Боль в плече простреливает время от времени, заставляя ненадолго вспомнить о вчерашнем кошмаре на конференции. Но эта боль ничто в сравнении с тем, что сердце ноет от неизвестности.

Толком не знаю, куда ехать. Повезло, что на работе девчонки сплетничали о «красавчике-спонсоре» и его новом жилье. Говорили, Ветров снял загородный домище, огромный, как музей, самый дорогой в округе. Я повторяю таксисту всё, что помню, и чудом он понимает, куда меня везти. Повезло, что попала с первого раза, иначе пришлось бы колесить от особняка к особняку, выискивая его.

Такси мягко подкатывает к воротам, и у меня внутри всё обрывается. Ворота высоченные, кованые, тёмные, словно стены крепости. На узорах металла застыли завитки, похожие на паутину, тяжёлую, холодную, в которой запутается любой, кто рискнёт пройти. Дом за воротами почти не видно, лишь силуэт крыши и строгие линии фасада.

Таксист косится на меня в зеркало, будто хочет спросить, уверена ли я в этом, но молчит. В горле пересохло, пальцы дрожат, когда я достаю деньги. Расплачиваюсь и выхожу. Сразу же навстречу выходят два амбала. Черные пиджаки, такие же тёмные лица. Стоят, будто вросли в землю, и смотрят сверху вниз, как на букашку, решившую посягнуть на чужое логово.

Я не даю себе времени испугаться. Голос звучит жёстче, чем я ожидала:

— Доложите Ветрову, что пришла Алиса Корнилова.

Один из них чуть кривит губы в ухмылке. Неторопливо достаёт телефон, набирает номер. Всё это время продолжает сверлить меня насмешливым взглядом, словно проверяет, дрогну я или нет. Но когда на том конце отвечают, ухмылка с его лица исчезает. Я замечаю, как медленно ползут вверх его брови, будто он сам не верит в услышанное.

— Проходите, — коротко бросает он, уже без прежней наглой интонации. Телефон уходит обратно в карман, и он разворачивается к воротам.

Я сглатываю, сжимаю ремешок сумки до белых костяшек пальцев и шагаю за ним. Кажется, воздух становится плотнее, тяжелее. За воротами меня ждёт другой мир — мир Ветрова, в котором нет случайностей.

Глава 15

Алиса

Аллея перед домом длинная, вытянутая, словно специально создана для того, чтобы гость чувствовал себя песчинкой в чужом пространстве. По обе стороны ряды туй. Стриженные, идеальные, каждая словно вымерена под линейку. Никакой свободы, никакой случайности только порядок и контроль. Даже зелень здесь подчинена чьей-то воле.

Сам особняк возникает постепенно, будто раскрывается из воздуха: сначала белые колонны, потом панорамные окна, в которых отражается бледное утро. Крыша с черепицей цвета мокрого графита будто давит своей тяжестью. Дом выглядит не просто дорогим, он монументальный, почти властный. Это не жильё — это крепость, выставленная напоказ. Слишком безупречный, от этого даже неуютный. И в этой тошнотворной безупречности вся Ветрова сущность: всё вокруг должно быть идеальным, хотя сам он далёк от идеала.

Внутри дома всё ещё тише. Прохладный холл встречает гулкими стенами и запахом дорогой полировки. Мраморный пол отражает свет, и каждый мой шаг отдаётся эхом, будто я вторгаюсь в храм, где мне не рады. Охранник ведёт меня длинным коридором, стены которого украшены картинами.

Наконец, мы останавливаемся у массивной двери. Он толкает её и открывается просторный кабинет.

— Проходите, присаживайтесь, — его голос приказной, сухой, как стальной щелчок. — Господин Ветров сейчас к вам подойдёт.

И, не дожидаясь моего ответа, охранник исчезает за тяжёлой дверью, оставив меня одну.

Присаживаться я не собираюсь. Моё тело дрожит, будто вместо крови в жилах кипяток. Сердце колотится так, что я слышу его удары в висках. Я начинаю ходить по кабинету, шаг за шагом, меряю пространство, как зверь в клетке. Невольно оглядываюсь. Кабинет слишком знакомый. Он похож на тот, что был у нас дома, только чуть меньше и холоднее. Ряды книг на полках стоят ровно, с показательной аккуратностью, будто они здесь для красоты, а не для чтения. Большой стол из чёрного дерева занимает центральное место у окна. Стол напоминает алтарь, строгий и мощный. На нём ничего лишнего: аккуратно сложенные папки, ноутбук, идеально выровненные ручки. Даже поверхность стола сверкает так, будто её только что протёрли.

Часы на стене тикают слишком громко, вгоняя в нервное бешенство. Каждое «тик» звучит издевательски, словно дразнит: вот оно, время, утекает, а я всё ещё не знаю, где мой сын.

И тут дверь открывается и входит Макс. Он появляется так, будто это не раннее утро, а середина дня. А он только что с важного совещания. Высокий, уверенный, ни малейшего признака усталости, будто ночь и тревоги к нему не имеют отношения. Хотя по факту и не имеет. Его взгляд сразу цепляет меня, холодный, пронизывающий, как лезвие. На нём идеально сидит тёмный костюм, и даже в этой домашней тишине он выглядит так, словно готов командовать миром.

Дверь тихо закрывается за его спиной, и в кабинете становится ещё теснее от его присутствия. Воздух густеет, будто кислород куда-то уходит. Он не торопится, не делает ни лишнего движения. Просто стоит в нескольких шагах, руки в карманах, взгляд скользит по мне, как будто я не человек, а случайный предмет интерьера.

— Чем обязан столь раннему визиту? — голос низкий, спокойный. Но от этого спокойствия по коже бежит мороз. — Я думал, ты ещё в больнице.

— Разочарован, да? — стараюсь говорить так же холодно, но кажется у меня плохо получается. — Думал, я буду лежать тихо и послушно. Кстати, твой пижон разве не рассказал тебе, что я уехала?

Он чуть приподнимает бровь, и на лице появляется едва заметная тень улыбки, скорее насмешки. Словно все это его только забавляет. Медленно отходит к столу, садится в кресло, разворачивается ко мне и, облокотившись на подлокотники, смотрит, будто я сама сюда явилась в ловушку.

— Зря не осталась, — спокойно произносит он, словно читает диагноз. — Выглядишь хуже, чем я думал.

Я стискиваю зубы так сильно, что ноют челюсти. Его слова колют, но я отталкиваю их, как яд. Мне всё равно. Мне должно быть всё равно. Сухим движением достаю из сумочки фотографию Темки. Подхожу к столу и кладу фото прямо перед ним, на идеально отполированное дерево.

Макс мельком опускает взгляд, смотрит без интереса, будто ему показывают рекламный буклет, и спрашивает:

— Это кто?

Грудь сдавливает, будто в ней камень. Я заставляю себя произнести:

— Мой сын.

Он чуть подаётся вперёд, глаза темнеют, но голос при этом не меняется, всё тот же ровный, холодный, режущий:

— И? Мне эта информация к чему?

Меня бросает в жар, потом тут же в холод. Сжимает горло так, что слова рвутся сквозь ком. Злость и страх борются внутри. Я не отвожу взгляд, хотя очень хочется…

— К тому, что ты его отец, — выдавливаю каждое слово, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Его похитили… И я знаю, это ты. Где он?

Я готова броситься на него, если он сейчас усмехнётся. Готова разорвать эту ледяную маску. Но он всё так же сидит в кресле, бесчувственный и непроницаемый, словно в нём и вправду нет ни капли тепла.