Бывшие. Ночь изменившая все (СИ). Страница 12

Такси тормозит у подъезда, и мне сразу в глаза бьёт яркий, мигающий свет. Скорая. Прямо у нашего дома. Мигалки переливаются по стенам, будто сцена из плохого сна. Сердце тут же начинает колотиться. И плохое предчувствие давит. Выхожу из машины, и понимаю, что грудь сдавило не зря.

На лавке у подъезда — Нина Семёновна. Моя няня. Сидит скрючившись, как сломанная птица. Платок в дрожащих руках, глаза пустые и растерянные. Лицо серое, будто с него смыло краски. Она одна. Без Тёмы. Без моего сына. И почему, чёрт возьми, на улице⁈

— Где он⁈ — почти падаю на колени перед ней. Воздуха не хватает. В груди всё сжалось, как кулак. — Нина! Где Тёма⁈

Она поднимает на меня глаза, и я сразу понимаю: что-то ужасное. Слёзы стекают по морщинам, взгляд дрожит, как у ребёнка.

— Тёмка капризничал… Хотел на улицу. Я подумала… ну, немного, перед сном… — шепчет, словно извиняясь перед всем светом. — Я только на минутку отвлеклась… Он тут… был… у песочницы… Я… обернулась — и… его не было… Просто… не было…

Мир грохочет. Всё будто наклоняется. Воздух исчезает. Меня будто выкидывает из собственного тела и я смотрю на себя со стороны: руки сжимаются в кулаки, а внутри пустота.

— Господи… — губы дрожат. — Нет… нет-нет-нет…

Варя подбегает сзади. Пытается усадить. Боль прошивает грудную клетку, будто ломом под ребра. А затем не чувствую ничего. Только страх. Бешеный, как дикий зверь, рвущийся наружу.

— Кто вызвал скорую⁈ Что случилось⁈ Он ранен⁈ Его сбила машина⁈ — голос надрывается, как оборванная струна. — ГДЕ МОЙ СЫН⁈

Нина закрывает лицо руками и начинает рыдать. Захлебывается. Согнулась вдвое, как будто кто-то выдрал у неё душу. В голове вспыхивает, как молния: Ветров. Он всё знает. Он всегда знал. Он следит. Он контролирует. Он забрал Тёму.

— Мне нужно… к нему… — шепчу, губы едва шевелятся. — К Ветру…

Слова слипаются. Сил нет. Голова пульсирует глухой болью. Перед глазами всё синеет, будто затянуто льдом, а потом резко чернеет. Тело подкашивается, я падаю. Проваливаюсь в темноту, как в глубокий колодец без дна. Прихожу в себя резко, как будто выныриваю из ледяной воды. Воздух воняет нашатырём. В носу жжёт. Сердце бешено колотится. В голове стучит: сын, сын, мой сын . Воспоминание накатывает не просто волной, цунами. Сметает всё.

— Тёма! — дёргаюсь вперёд, будто могу сорваться и мчаться. Боль в плече впивается раскалённым ножом, мгновенно расползается по всей левой стороне. Я вскрикиваю, губы и лоб покрываются липким потом.

— Тише, тише… — Мягкий голос Вари рядом. Моргаю несколько раз. Мы в машине скорой. Всё ещё у дома. Сквозь мутное стекло — мигающие огни, силуэты людей. Снаружи шум. Голоса.

— Мне надо к Максу… Я знаю, он у него… Он забрал Тёму… —

Пытаюсь подняться. Варя сжимает мне плечи, с усилием. Она тоже напугана. Я вижу это. Но не отступает.

— Алиса, прошу. Успокойся. Полиция уже начала поиски. У тебя шок. Тебе нужно…

— Мне нужен мой сын! — голос срывается на крик. Он хриплый, искажённый. — Пусть полиция ищет! Я тоже буду!

Руки дрожат, тело не слушается, но я всё равно встаю. Меня кто-то держит: фельдшер, молодой парень с усталыми глазами и вонючей жилеткой, что-то говорит про давление, про «нельзя в таком состоянии». Не обращаю внимание. Вываливаюсь из машины. Асфальт под ногами кажется зыбким. Всё расплывается, шум усиливается. Кажется, даже воздух дрожит. Двор словно чужой. Соседи стоят группками. Кто-то курит и прячет взгляд. Кто-то тычет телефоном в воздух, снимает. Где-то в углу мерцает вспышка. Мне хочется вырвать у них эти телефоны и разбить об асфальт.

Возле подъезда полицейский опрашивает женщину в халате и тапках, с заспанным лицом. Её глаза бегают, руки мнут подол. Другая пара стоит у машины, обсуждает, как «такое могли допустить». Все говорят. Все шепчутся. А мой сын пропал. На лавочке, всё ещё Нина. Сутулая, как старый воробей под дождём. Платок сжала в руке, как тряпичную надежду. Плечи дёргаются. Но она уже не плачет. Просто смотрит в землю, будто оттуда может вырасти прощение.

Я отворачиваюсь. Не могу. Просто не могу. Глаза сжигает. Грудь сдавливает. Боль такая сильная, будто кто-то вырвал часть сердца и выкинул на холодный бетон.

Глава 14

Алиса

Ко мне подходит полицейский, мужчина лет сорока, с лицом, будто высеченным из камня. Смотрит на меня устало, но профессионально. В голосе ни капли сочувствия, всё по инструкции. От него пахнет табаком и терпением.

— Алиса… Сергеевна? — уточняет, глядя в планшет.

Я киваю. Молча.

— Скажите, когда вы в последний раз видели ребёнка?

— Утром, перед тем как уехать… — Голос чужой. Сухой. Как будто из динамика. — Потом Нина Семёновна с ним осталась.

Записывает. Спокойно. Сухо.

— Нам нужна будет фотография вашего сына.

— Конечно.

Оглядываюсь ищу Варю, у нее моя сумочка. Замечаю ее неподалеку, она разговаривает с кем то по телефону. Встречается со мной взглядом и сразу заканчивает разговор. Подходит ко мне. Я молча беру у нее сумочку, и достаю фото с последнего детского утренника. Мне вчера воспитательница его отдала, и оно до сих пор у меня. Полицейский рассматривает его внимательно, затем молча кладет его в папку.

— Сейчас прочёсывают район. Камеры с магазинов и подъездов уже запрашиваются. Мы подключим ГИБДД, вдруг ребёнка увезли на машине. Опрашиваем жильцов, проверяем всех, кто сидел во дворе. Вам лучше остаться дома. На всякий случай. Если поступит звонок или сообщение нам важно, чтобы вы были на связи.

— Хорошо, останусь дома. Всё, что нужно.

Он кивает. Поворачивается к коллеге. И уже меня нет для него, просто следующая потерянная мама на его длинной, бесконечной ленте службы. Поворачиваюсь к Варе, она без слов берёт меня под руку, и мы идём к подъезду. Дверь лифта хлопает глухо. Кнопка «пятый» светится красным глазком. Варя дышит часто. Я вообще не уверена, что дышу. Квартира встречает тишиной. Чужой. Холодной. Брошенные игрушки, тапки, запах молока и яблок. Но всё застыло. Прохожу в комнату Тёмы. Руки опускаются. Падаю на край кровати, будто в ноги стреляли. Плед с машинками сминается под ладонью. Мелкий, синий, с расплывшимися в стирке колёсиками. Тёма всегда прятал под него конфеты, думал, я не замечаю. Cмотрю на подушку. Она смята, он ещё утром здесь спал. Волосы торчали в разные стороны, губы приоткрыты, ресницы длиннющие. Он так смешно улыбался… Ему снился котёнок. Он проснулся и сказал: «Мама, ему надо имя и ему нужен друг, он же будет один, пока я в садике».

В горле встаёт ком. Сначала тихий, тёплый, горький. Но с каждой секундой он распухает, расползается по груди, царапает рёбра изнутри. Не могу глотнуть. Не могу выдохнуть. Медведь в углу смотрит на меня пустыми глазами. Мы с Тёмой выбрали его вместе, когда ему было три. Он сам нес в руках, уронил, затем поднял, обнял и сказал: «Он мой. Всё равно, ну что что грязный теперь».

Прижимаю плед к лицу и наконец не выдерживаю. Рыдание вырывается наружу с таким звуком, будто ломается что-то внутри. Хриплый, рваный крик. Без слов. Только боль. Чистая, серая, как сажа.

— Боже, Тёмочка… где ты… — шепчу я, и лицо заливает горячее, солёное. Слёзы бегут, как из крана. Я трясусь вся. Сердце, кажется, забывает, как стучать.

Я сильная. Боевая. Привыкла держать всё сама. Привыкла вытаскивать себя из любых ям. Но сейчас — нет. Сейчас я просто мама. Мама, у которой украли ребёнка.

— Он боится… — всхлипываю, глядя на подушку. — Он всегда боится темноты… Ему холодно… Ему плохо… А я… а я ничего не знаю… ничего…

Вжимаюсь в плед, как будто смогу найти в нём остатки тепла. Как будто он может согреть. Как будто это хоть что-то вернёт.

Время тянется ужасно долго. Я не могу стоять на месте. Прошагала квартиру вдоль и поперек. Генка приезжает к нам ближе к полуночи. Варя все время ходит за мной, то водичку, то таблетки сует, то хочет рану посмотреть. Понимаю что она права, но с трудом сдерживаю себя чтобы ей не нагрубить. Прошу друзей уехать и отдохнуть, потому что в любом случае сейчас они ничего не могут сделать. Они ни в какую не соглашаются. Ближе к рассвету оба вырубаются в гостиной.