Бывший. Согреть твое сердце. Страница 2

Умерла бабуля, когда Ляле два было.

Горевала я сильно, хотя она меня за руку держала и говорила, что я сильная, я со всем справлюсь, а она свою миссию выполнила…

С улыбкой умирала.

Похоронила я ее со всеми почестями, да так в этом доме и осталась. Уже пять лет моей Ляльке, и уже четвертый год я тут фельдшер.

Считай, своя. Деревенская.

Только вот этот тут что делает?

– Мам! – раздался громкий крик из старой кладовки, переделанной под ванную. – Мам, принеси полотенце!

Ах черт!

Вечно бросит в спальне.

Дом не маленький. Три комнаты. Моя, Лялькина да большая проходная. Называем ее столовой.

В общем, разбрасывать вещи есть где.

– Иду! – кричу дочери, раздраженно встаю.

Ну так и есть, вон полотенце, на стуле за кроватью.

Беру сразу еще ей и халат, и носки… Возвращаюсь в ванную. Укутываю свою белокурую радость.

Волосы длинные, волнистые. Красивая она вышла. Кто ко мне нормально относится, тот говорит, что вся в меня.

А кто ворчит за спиной, так только и говорят: “В кого это она такая красотка?”

Не обращаю внимания.

Броню я отрастила за это время такую, что на любую войну хватит.

Плевать я на всех хотела.

У меня есть дочь! У меня есть дом, работа. У нас все хорошо!

С этими мыслями я выношу ее из ванной, распаренную.

Трусь носом о ее щеки, смеюсь, шучу, чтобы она тоже смеялась.

От пара раскрасневшаяся, довольная моя Лялька…

Выхожу в большую комнату и вдруг слышу ошарашенное:

– А вы кто? А я это где?

Выглядываю из-за плеча дочери.

Ух ты! Проснулся! Быстро же он.

Молодой, крепкий организм.

– Привет, Луконин, – здороваюсь ехидно.

Он дергается, щурится, хмурится…

И словно молнией пораженный, произносит:

– Катя?

.

Глава 3

Катя

– Ой, мама! Дядька проснулся! – с совершенно счастливым видом естествоиспытателя кричит моя дочь.

Точнее, наша с ним дочь.

Хотя нет.

Только моя.

Он ей никто. И она ему…

Луконин морщится от ее звонкого голосочка, а Лялька настойчиво дергает ногами.

Дескать: “Пусти! Я за лупой сбегаю! И набором для опытов!”

– Ляля, к себе! – ставлю ее на пол.

– Ну, мам! – возмущенно и обиженно фыркает моя дочь.

– Нукать на лошадей у дед Севы будешь! Вперед! – подталкиваю ее в нужном направлении. – Разрешаю мультики!

Она, конечно, расстроилась, насупилась, но мультики моя дочь любит почти так же, как перья из хвоста Римкиного петуха выдергивать.

Так что…

Меньше через минуту мы услышали звонкую заставку. Чересчур звонкую, судя по Женькиному лицу.

– Так, теперь ты, – становлюсь перед диваном.

Меня потряхивает от его близости.

Это злость. Ненависть. Ничего другого. Да? Ну да! Да же!

Только вот не могу оторвать взгляда от его твердого подбородка, от его широких плеч…

Изменился.

Теперь это уже не мальчишка.

Чувствуется спортзал с личным тренером. Да и стрижка модная, дорогая…

Жмурюсь.

Безумно хочется коснуться этих висков и провести пальцами по скулам, как когда-то…

Что со мной?

Почему?

За что мне это?

Почему у меня дыхание сбивается, когда он рядом? Почему кончики пальцев жжет, а по спине идут мурашки?

Почему внутри все патокой стекает, оставляя и сладость, и боль?

Ну за что?

Нет!

Нет, нет и еще раз нет!

Больше я в это не вступлю!

Да. Красивый.

Но…

Не для меня. Мне это ясно дали понять. Сначала его родственники, а потом и он сам.

Не для меня.

Чтобы я не чувствовала к этому человеку – он не для меня.

Набираю воздуха в легкие:

– Какого черта ты делаешь на моем диване, да еще и в ботинках?

– Я? – ошарашенно произносит Женька. – На твоем? – и тут он смотрит на свои ноги так, словно удивлен их наличием. – В ботинках?

– Жень, хватит в дурочку играть, зачем приехал?

– Я! Да я… – он резко дергается, пытаясь встать. – О-ой…

Вот блин…

В нашей деревне мужики такие после Галкиного самогона.

Пару раз мне даже капельницы ставить приходилось…

– Что пил? – шагаю вперед, тянусь к его лбу, но…

Он нервно дергается, смотрит на меня, словно я ужалить могу, зрачки расширены, сопит…

– Жень, я тут на тридцать километров единственный медработник, – развожу руками, – так что…

Не продолжаю…

Он сам хирург. Должен был стать.

Все понимает.

– В смысле “на тридцать километров единственный”? – хмурится, когда я трогаю его лоб, покрытый испариной, берусь за запястье посчитать пульс. – Тут же до города должно быть рукой подать.

– Откуда? Отсюда? – теперь моя очередь хмуриться.

У него явно жар… А алкоголем от него, конечно, пахнет, но не нашим… Что-то дорогое… Хотя я последний раз пила на свадьбе Игоряна с его Юлькой. Шампанское. С грейпфрутовым соком. Не знаток я этих напитков, могу и ошибиться. Но пахнет от него скорее коньяком, чем самогоном. И совсем не сильно.

– Ну отсюда, – дергает он рукой, а я резче сжимаю пальцы.

Пульс он мне даст посчитать или нет?!

– Мой дорогой, – обращаюсь к нему, как ко всем своим пациентам, – от нашей Михайловки до ближайшего райцентра минут сорок на машине. Это если дороги удастся от снега расчистить. Вчера у Сашки не получилось.

Занимаюсь своим делом, совершенно не обращая внимания на его выражение лица.

По всем симптомам у него жар такой, что его б в стационар.

– Ну-ка ложись! – черт, фонендоскоп в ФАПе оставила.

Послушать бы его.

– Какой Михайловки?! – пытается возмущаться это еле живое тело.

– Что? – трясу головой, не желая отвлекаться.

– Ты что несешь? – возмущается он слишком длинными для себя фразами. – Какой Михайловки? Танька живет в Малаховке!

– Танька, может, и в Малаховке, а ты, Луконин, сейчас в Михайловке, – достал, блин! – Ложись немедленно, сейчас градусник принесу. У тебя на медикаменты есть аллергия?

– Подожди! – вскакивает. – Я же таксисту!.. Че-ерт, – хватается за голову.

– Ляг, я сказала, – рявкаю, как привыкла на Ляльку.

И еще на Юрку. Тот тоже строптивый.

Женька посылает мне зверский взгляд, но ослушаться у него нет сил.

А что, мой дорогой? Ты хотел тут найти небесное создание, питающееся цветочной пыльцой и какающее радугой? Это я такой на третьем курсе была. Пока не осталась одна с ребенком на руках в среднерусской глуши…

Поджимаю губы, иду на кухню к аптечке.

Женька не ложится, но видно, что еле сидит.

Подхожу, молча протягиваю ему градусник.

– Кать, я из аэропорта взял такси… Назвал Малаховку…

– У тебя жар когда поднялся? – спрашиваю спокойно своего пациента.

Просто пациента.

Никаких чувств у меня к нему давно нет.

Он лишь больной мужик, на которого мне еще надо бы заявление за взлом написать.

– Да, если честно, еще вчера башка болела… – пытается отмахнуться он и тут же чуть не теряет равновесие.

Сидя на диване.

– Ну, видимо, ты, когда таксисту адрес называл, уже еле языком ворочал, – хмыкаю, – а они у нас тут все немного по-русски не понимать…

– Бли-и-ин, – шепчет он, все же беря градусник. – Прости… А ты… А как?.. Какого черта сюда? – наконец выдает он связанную фразу.

– Понятия не имею, – кривлюсь, хотя тоже очень хочется задать таинственному таксисту этот вопрос. – Давай градусник.

Ух-ё!

Неудивительно, что он тут у меня еле на диване держится.

Скорую бы.

Да не приедет же.

Как пить дать не приедет.

Ладно. Будем считать, что это обычное ОРВИ. Фельдшер я или где?

– Держи, – приношу ему капсулы и стакан воды. – Я сейчас еще горячего чаю сделаю. Сбивать надо.

Он поднимает на меня мутный взгляд, но таблетку не берет.

– Луконин, ты что, боишься, что отравлю? – удивленно вскидываю брови, хотя мне сейчас орать и топать ногами хочется.

Что он о себе возомнил?