Классика зарубежного рассказа № 27. Страница 5

Если мои письма кажутся тебе беспорядочными, знай, что я никогда не пишу их за один присест и берусь за перо всякий раз, когда у меня бывает настроение.

Сейчас настроение это улетучилось.

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 23-го

Несколько минут назад вернулся к себе после очень странной беседы с Марджори. Она почти призналась, что ты очень интересуешь ее. Но с какой скромностью и с каким чувством собственного достоинства это было сказано! Стараюсь изложить наш разговор на бумаге, но слова ускользают у меня из-под пера. Да дело не в самих словах, а в том, как она их произносила, а это я не способен передать. Может быть, все тут связано одно с другим, и необычность этой истории и это признание без слов признание постороннему лицу в любви к человеку, которого она никогда не видела! Но с твоей помощью я потерял способность удивляться. Я покоряюсь событиям, как покоряются им во сне. Когда я снова очутился у себя в комнате, все это показалось мне только игрой моего воображения – черные рембрандтовские тени под деревьями, светлячки, мелькающие среди кустов в вихре воинственного танца, море вдали, Марджори, покачивающаяся в гамаке…

Сейчас уже за полночь, меня одолевает сон, и я не в силах продолжать письмо.

Четверг, утро

Отцу захотелось провести несколько дней на островах. Следовательно, писем от меня пока не жди. Я вижу, как Марджори прогуливается в саду с полковником. Хорошо бы поговорить с нею наедине, но вряд ли такая возможность представится мне перед отъездом.

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 28-го

Так, значит, ты впадаешь в детство? Значит, интеллект твой настолько ослаб, что даже мой эпистолярный талант кажется тебе достойным внимания? Но я презрел насмешки, которыми наполнено твое письмо от 11 августа, ибо вижу, что пятидневного молчания с моей стороны вполне достаточно, чтобы повергнуть тебя в бездну тоски.

Сегодня утром мы вернулись с Эпплдора, с этого волшебного острова. (Пансион четыре доллара в день!) у себя на столе нахожу три письма! Ты-то, видимо, не сомневаешься, что твои послания доставляют мне огромное удовольствие. Письма эти без даты, но в том, которое, по моим подсчетам, последнее, есть два места, требующие внимательного рассмотрения. Извини меня за откровенность, Флемминг, но я волей-неволей убеждаюсь в том, что, по мере того как нога твоя крепнет, голова у тебя работает все хуже и хуже. Ты просишь его совета по одному вопросу. Изволь, вот он. Написать записочку мисс Доу и поблагодарить ее за присланный цветок – чистейшее безрассудство. Такая вольность оскорбит ее, и прощенья нам с тобой не будет. Она знает тебя только по моим рассказам, ты для нее абстракция, существо, промелькнувшее в сновидениях; малейший толчок – и сновидения как не бывало. Разумеется, если ты вложишь свою записочку в письмо ко мне и потребуешь, чтобы я передал ее, я передам, но советую тебе не делать этого.

Ты говоришь, что можешь теперь ходить по комнате, опираясь на палку, и собираешься приехать к нам в «Сосны», как только Диллон отпустит тебя в такое путешествие. Но я еще раз повторяю – не делай этого. Неужели тебе не понятно, что пока ты вдалеке, чары Марджори увеличиваются для тебя с каждой минутой, а ты сам все больше и больше значишь для нее. Поспешность погубит все дело. Повремени до тех пор, пока не окрепнешь окончательно, во всяком случае не приезжай, не уведомив меня об этом заранее. Я не уверен, что при данных обстоятельствах твой неожиданный приезд будет уместен.

Мисс Доу, очевидно, обрадовалась нашему возвращению и порывисто протянула мне обе руки. Сегодня днем ее коляска задержалась у дверей нашего коттеджа; Марджори ездила в Ривермаус за фотографиями. К несчастью, фотограф пролил какую-то кислоту на негатив, и ей пришлось пересняться. По-моему, Марджори чем-то встревожена. Сегодня она была какая-то рассеянная, а с ней это редко случается. Впрочем, может быть, я даю волю своему воображению… Кончаю, не досказав всего, что хотелось сказать, и иду с отцом на одну из тех длинных прогулок, которые теперь служат ему основным лекарством, да и мне тоже!

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 29-го

Спешу сообщить тебе о событиях, происшедших здесь со вчерашнего вечера. Я в полном недоумении. Мне ясно только одно – не смей и мечтать о приезде в «Сосны». Марджори рассказала отцу все! Час тому назад я успел поговорить с ней в саду, и, насколько мне удалось понять из ее сбивчивых слов, дело обстоит так: лейтенант Брэдли – морской офицер из Ривермауса – последнее время ухаживал за мисс Доу, доставляя этим удовольствие не столько ей, сколько полковнику, который, как выяснилось, поддерживает дружеские отношения с отцом молодого человека. Вчера (я понял, что мисс Доу чем-то встревожена, когда она остановила экипаж у нашей калитки) полковник завел с ней разговор о Брэдли и, видимо, потребовал, чтобы она приняла его предложение. Марджори со свойственной ей прямотой высказала свою антипатию к лейтенанту и в конце концов призналась отцу… откровенно говоря, я не знаю, в чем она могла признаться. По всей вероятности, признание это было крайне неопределенное и сбило полковника с толку. А уж разгневало-то наверняка! Предполагаю, что мое имя впутано в эту историю и что полковник весьма недоволен мной. Не понимаю, почему: я не передавал вам записочек друг от друга и поведение мое было в высшей степени скромное. Я ни в чем не могу упрекнуть себя. И вообще никто ни в чем не виноват, разве только сам полковник.

Однако дружеским отношениям между нашими двумя домами, по всей вероятности, наступил конец. «Чума на оба ваши дома!» – скажешь ты. Постараюсь сообщать тебе о всех событиях у наших соседей. Мы пробудем здесь до половины сентября. Оставайся в Нью-Йорке, во всяком случае не вздумай приехать сюда… Полковник Доу восседает на веранде, и физиономия у него довольно свирепая. После той встречи в саду Марджори я не видел.

Эдвард Дилейни – Томасу Диллону, доктору

медицины, Мэдисон-сквер, Нью-Йорк

Августа 30-го

Уважаемый доктор!

Если вы можете воздействовать на Флемминга, умоляю вас, употребите все ваше влияние, чтобы отговорить его от поездки в наши края. В силу некоторых обстоятельств, сущность которых я не замедлю вам разъяснить при встрече, ему ни в коем случае нельзя показываться здесь. Приезд в «Сосны» – я говорю это с твердой уверенностью в своих словах – окажется для него гибельным. Убедив Флемминга остаться в Нью-Йорке или поехать на какой-нибудь курорт в другие места, вы окажете и мне и ему громадную услугу. Мое имя, разумеется, не должно упоминаться во время этих переговоров. Вы хорошо меня знаете, уважаемый доктор, и поверите мне на слово, что, взывая к вашему тайному содействию, я имею на это достаточные основания, правильность которых подтвердите вы же сами, лишь только узнаете, в чем дело. Мы вернемся в город пятнадцатого следующего месяца, и я сочту своим долгом сразу же явиться в гостеприимный дом на Мэдисон-сквере и удовлетворить ваше любопытство в том случае, если мое письмо возбудило его. Рад сообщить вам, что мой отец чувствует себя значительно лучше, и сейчас уже никто не сочтет его больным.

С глубочайшим уважением остаюсь и проч. и проч.

Эдвард Дилейни Джону Флеммингу

Августа 31-го

Только что получил твое письмо, в котором ты сообщаешь о своем безумном решения приехать сюда. Одумайся, умоляю тебя! Этот шаг погубит вас обоих. Ты только разгневаешь Р. В. Д. Правда, полковник горячо любит Марджори, но перечить этому человеку нельзя: он способен на все. Вряд ли ты захочешь послужить причиной, которая заставит его отнестись к ней со всей строгостью. А при данных обстоятельствах других результатов твое пребывание в «Соснах» не даст. Мне неприятно втолковывать тебе все это. Надо действовать с большой осторожностью, Джек, положение весьма серьезное, и малейшая ошибка погубит всю игру. Если ты считаешь, что выиграть ее стоит, наберись терпения. Доверься моему здравому смыслу. Жди писем. Кроме того, насколько я понимаю, Диллон не соглашается отпускать тебя в такое длинное путешествие. По его словам, морской воздух вреден тебе. Уж если ехать куда-нибудь, так подальше от моря. Послушайся моего совета. Послушайся советов Диллона.