Классика зарубежного рассказа № 27. Страница 4

Ты спрашиваешь, почему я до сих пор не влюбился в нее. Буду с тобой откровенен, Джек: я и сам задавал себе такой вопрос. Она молода, богата, образованна, я не вспомню ни одной своей знакомой девушки, в которой сочеталось бы столько привлекательных черт, моральных и физических, но в ней нет того «нечто», без которого я не могу воспылать к женщине нежными чувствами. Женщина, наделенная этим не поддающимся точному определению качеством, – пусть она будет некрасива, бедна и не первой молодости, – способна повергнуть меня к своим ногам. А мисс Доу – нет. Очутись мы с ней после кораблекрушения на необитаемом острове, скажем, где-нибудь в тропиках, – что мне стоит нарисовать самую живописную картину? – я построил бы ей бамбуковую хижину, кормил бы ее плодами хлебного дерева и кокосовыми орехами, жарил бы для нее бататы, словил бы доверчивую черепаху и приготовил бы питательный суп, но ухаживать за ней я бы не стал – во всяком случае первые полтора года. Мне бы хотелось иметь такую сестру, охранять ее, давать ей советы, тратить половину своих доходов на старинное кружево и шали из верблюжьей шерсти. (Мы уже покинули необитаемый остров.) Но если б я питал к этой девушке не братские, а более пылкие чувства, – моя любовь все равно встретила бы препятствие на своем пути. Влюбиться в мисс Доу? Да больнее несчастье для меня трудно представить. Флемминг! Я хочу поделиться с тобой одним своим открытием, и оно, вероятно, сильно удивит тебя. Возможно, что основные посылки моего рассуждения неправильны, следовательно, и выводы будут ошибочны, но посуди сам. Вернувшись домой после партии в крокет и перебирая в памяти незначительные события этого вечера, я вдруг задумался над тем, с какой жадностью мисс Доу слушала мой рассказ о твоем несчастье. Я, кажется, писал тебе об этом. Ну так вот, на следующее утро я пошел отправить письмо и, нагнав мисс Доу по дороге в город, где находится почтовая контора, прогулялся с ней туда и обратно, – такая прогулка занимает приблизительно час времени. Разговор снова зашел о тебе, и я снова подметил, что глаза ее зажглись, как и вчера вечером. С тех пор я видел мисс Доу раз десять, а может и больше, и при каждой встрече мне приходилось наблюдать одно и то же: если речь идет не о тебе, не о твоей сестре, не о людях или местах, как-то связанных с тобой, – она не внемлет моим словам. Вид у нее в таких случаях бывает рассеянный, взгляд то останавливается на мне, то устремляется вдаль, к морю, пальцы перебирают страницы книги, и я сразу же убеждаюсь в том, что мисс Доу не слушает меня. Стоит только мне переменить тему беседы – я уже несколько раз проделывал этот опыт – и сказать несколько слов о моем друге Флемминге, как помрачневшие было синие глазки снова удостаивают меня вниманием.

Ну, не удивительно ли это? Да, весьма! Но бывают вещи и поудивительнее. Впечатление, которое произвели на тебя несколько случайных слов о незнакомой девушке, покачивающейся в гамаке, не менее странно. Ты представляешь, как поразило меня это место в твоем последнем письме? Неужели возможно, чтобы двое людей, которые никогда не видались и живут на расстоянии нескольких сот миль друг от друга, слали бы встречные магнетические токи такой силы? Мне случалось читать о подобных психологических феноменах, но я не верил в них. Предоставляю решать эту задачу тебе. Что же касается меня, то даже при самых благоприятных обстоятельствах я не мог бы влюбиться в женщину, которая внимает моим словам только тогда, когда я рассказываю ей о своем друге. Я не берусь судить, уделяет ли кто-нибудь особое внимание моей прекрасной соседке. Лейтенант флота – он квартирует в Ривермаусе – заходит к ним по вечерам, иногда появляется и ректор из Стиллуотера; лейтенант бывает чаще. Он был у них и вчера. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что он имеет виды на богатую наследницу, но с ним справиться нетрудно. Мисс Доу вооружена легким копьем иронии, и бедняга лейтенант то и дело натыкается на его острие. Нет! Его опасаться не стоит. Правда, мне известен один случай, когда женщина высмеивала своего поклонника несколько лет под ряд и в конце концов вышла за него замуж. Ректор, разумеется, совершенно не страшен, и все же кому из нас не случалось видеть, как скромная сутана выходила победительницей, повергнув в прах блистательный мундир?

Да, фотография! Нам каминной доске стоит дагерротип – великолепный портрет Марджори. Его пропажа будет обнаружена немедленно. В пределах разумного я готов сделать для тебя все, Джек. Но мне не так уж хочется предстать пред здешним судом по обвинению в мелкой краже.

Р.S. При сем прилагаю цветок гвоздики и советую обращаться с ним как можно нежнее. Да, вчера вечером мы снова говорили о тебе. Мне это начинает уже несколько надоедать.

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 22-го

Твой ответ на мое последнее письмо все утро не выходил у меня из головы. Я не знаю, что и подумать. Неужели ты действительно готов влюбиться в женщину, которую ни разу не видел – влюбиться в тень, в химеру, – ведь для тебя мисс Доу ничем другим быть не может. Я отказываюсь понимать что-либо. Я не понимаю ни тебя, ни ее. Вы оба эфирные существа, вы дышите совсем другим воздухом, чем тот, что наполняет мои простецкие легкие. Такая тонкость чувств вызывает во мне восхищение, но понять ее трудно. Я сбит с толку. Будучи человеком в высшей степени прозаическим – из земных земным, я чувствую себя крайне неловко, затесавшись в общество призраков – натур настолько утонченных, что каждое мое неуклюжее движение может погубить их. Я словно Калибан среди духов!

Поразмыслив над твоим письмом, я решил, что продолжать нашу переписку будет неразумно. Впрочем, нет, Джек! Кто смеет сомневаться в том, что в основе твоей натуры лежит здравый смысл! Ты заинтересовался мисс Доу, тебе кажется, будто, познакомившись с этой девушкой, ты придешь в восхищение от нее, и в то же время ты ни на минуту не забываешь, что она может оказаться очень далекой от твоего идеала и не пробудит в тебе никаких чувств. Постарайся рассудить здраво, и я ничего не стану скрывать от тебя.

Вчера днем мы с отцом поехали в обществе наших соседей в Ривермаус. Сильный дождь, ливший с утра, освежил воздух и прибил пыль. Дорога на Ривермаус все восемь миль вьется среди зарослей барбариса. Я не видел ничего прекраснее этих кустов с зеленой листвой и красными ягодками, ставшими еще ярче после дождя. Полковник правил лошадьми, мой отец сел рядом с ним, мы с Марджори устроились позади. Я твердо решил не произносить твоего имени первые пять миль. Меня забавляли хитрые уловки, на которые пускалась мисс Доу, с тем чтобы сломать мое упорство. В конце концов она погрузилась в молчание, потом вдруг повеселела. Когда на язычок ей попадался лейтенант, я приходил в восторг от остроумия этой девушки, но испытать его на себе оказалось далеко не так приятно, характер у мисс Доу мягкий, но подчас она способна наговорить вам колкостей. Помнишь ту молоденькую особу с локоном на лбу, про которую поется в детской песенке:

Однако ничто не могло поколебать меня. Я сдался только на обратном пути и заговорил о твоей кобылке. Мисс Доу хочет покататься на Марго в дамском седле. Я тяжеловат для такой лошадки. Да, чуть не забыл: в Ривермаусе мисс Доу зашла к фотографу. Если негатив получится хороший, мне будет подарена карточка. Так что мы с тобой добьемся своей цели, не совершая преступления. Правда, мне хотелось бы послать тебе тот дагерротип, который стоит у них в гостиной; он очень искусно подкрашен, и ты мог бы иметь представление о ее волосах и глазках, тогда как от фотографической карточки этого требовать нельзя.

Нет, Джек, цветок гвоздики не мой подарок. Двадцативосьмилетний адвокат не станет вкладывать цветочки в свои письма – во всяком случае в письма к мужчинам. Но не придавай этому слишком большого значения. Она дарит гвоздику лейтенанту, дарит и ректору. Однажды она отколола розу с груди и преподнесла ее твоему покорному слуге. Таково уж ее обыкновение – она рассыпает вокруг себя цветы, точно Весна.